Придется привыкать к ее новому облику.

Дверь в спальню тихо отворилась. Зареванная, некрасивая женщина обернулась к вошедшему и дернулась прочь, словно пытаясь спрятаться. Взгляд испуганный и почему-то виноватый, словно мужу стало известно о каком-то скверном ее поступке.

Очень мягко и ласково Фагарш сказал:

– Ну, как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

40

Когда мрачный, отчаявшийся Нургидан приплелся на постоялый двор, у калитки его встретила Юншайла. Злая, издергавшаяся, оскорбленная до глубины души.

– Накажи своего слугу! – потребовала она с первых слов. – Он посмел сказать, что я... Он назвал меня...

У Юншайлы перехватило горло: она не могла заставить себя повторить выражения, которыми от души охарактеризовал ее Дайру. Никогда в жизни эрнидийская красавица не испытывала подобного унижения.

Нургидан жестко взглянул в глаза девушки с непросохшими слезами от обиды.

– Не знаю, как он тебя назвал, – отчетливо, презрительно проговорил Сын Рода, – но ты именно такая и есть. Я доверяю его мнению.

И холодно обошел потрясенную девицу. Как и Дайру, он не простил смазливой стерве, что та помогла оклеветать Нитху.

Нургидан не стал спрашивать прислугу, где ему найти своих напарников. Он даже не задумался над этим. Чутье, ставшее после проклятой ночи совершенным, повело его за коптильню и дальше по берегу. Там он и нашел друзей. Нитха и Дайру сидели на скалистом козырьке, нависшем над волнами, и хмуро глядели в море.

Нургидан молча подошел, сел. Друзья потеснились, давая место, но не сказали ни слова.

Наконец Нургидан спросил:

– А где учитель?

– Отлеживается, – ответил Дайру. – Помяли его ночью в драке.

– Крепко помяли?

– Да нет, ничего страшного.

И опять наступило молчание, гнетущее и в то же время объединяющее этих троих. Словно над морем сидел один человек, поглощенный невеселыми размышлениями.