— Еще пара таких переходов, и мы у цели, — довольно ухмылялся Шурга, наблюдая за семенящими в отдалении путниками.

К вечеру движение по тракту явно ускорилось — пешие, повозки и солидные караваны торопились за надежные стены. Даже вооруженный до зубов конный разъезд прошел на рысях. Когда на небе высветлилась круглая мордочка луны, дорога уже практически опустела.

— Хорошо вы их тут запугали! — Шагалан проводил взглядом запоздалую кибитку. — Ишь, улепетывают со всех ног.

— Ну, ты напраслину-то не взводи, — хмыкнул Шурга. — Во-первых, брат, полнолуние. Испокон веку в такую пору вылезала разная нечисть, охочая до теплой кровушки. Посмотришь со стороны, вроде бы обычный мирный прохожий, приблизишься — упырь слюнявый или там оборотень. После войн да мора особенно много этих душегубов плодится.

— Угу. То есть все умные от них бегут, одни мы бодро гуляем по ночам?

— А чего ж? Чай, идем не в одиночку, при оружии, по сквозному тракту, не через погост. Почему же не отбиться-то, ежели что?

— Не слыхал я, дядюшка, чтобы от мертвяков кто железом отбился.

— Да ну тебя, право! Пугаешь старика. По совести говоря, уже давненько нечисти лишь бабы с дураками боятся. Жизнь потребует — ночь-полночь, и по кладбищу, и в полную луну… Крест да меч везде дорогу проложат.

— Ладно, с нечистью понятно. А во-вторых что?

— Во-вторых-то? А! Ну и разбойничков народ, конечно, побаивается, озоруют они частенько. Однако ты нас с ними, Шагалан, не равняй! — Шурга гордо задрал куцую бородку, насколько это было возможно, лежа на животе. — Мы ж не заурядные лиходеи! Не ради злата, за свободу войну ведем. Понимай!

Юноша скривил губу:

— Скажешь, и на тракте с кистенями никогда не появляетесь? Святым духом кормитесь?

— М-да, не торопится Господь окормлять из длани Своей, святости нам, видно, недостает, — и не подумал смутиться ватажник. — Ее-то, вон, и у благоверного Торена не хватило. А ушлых вдовиц на всех не напасешься… Много и грязи на руках, и грехов на душе, не спорю. Только ж судьбина, Шагалан, понудила к делу большому, великому, через него-то, знать, и очистимся. А грязь… Это ведь отшельник наш, даром что богатырь, терзается, корится, места себе не находит. А мы люди простые, лапотные, из грязи вышли, в ней выросли, в нее и канем. Ради доброго каравая готовы и навозом замараться… Ты лучше, молодец, ответь, самому-то доводилось разбоем промышлять?

— До сих пор обходился.

— Чем же жили все время?

— Когда как. То подрабатывали, то старые запасы выгребали.

— Хороши, видать, уродились те запасы, — буркнул Шурга себе под нос. — А ежели с нами до горячего дойдет, как поступишь?