Эрден Геборен сказал, мол, он должен любить жестоких и коварных, стараться помочь им даже тогда, когда они ослеплены похотью и жадностью и не понимают сами, чего хотят.

Что-то тут было не так. Габорн всегда поражался тому, как Йом умела переводить. Когда Эрден Геборен писал свою книгу, он часто с трудом подбирал слова, перечеркивал одно, вставлял другое — только для того, чтобы и его тоже зачеркнуть. Казалось, его язык был бессилен подобрать точные слова, чтобы описать его впечатления от Светлейших.

Что он подразумевал под словами «любить жестоких»? Как можно любить жестокого человека, не полюбив при этом саму жестокость? Разве что «любить» было не чувством, но определением. Быть может, любить другого означало стараться расширить его горизонт, помочь ему стать лучше, даже если сам он этого не хочет.

Габорн бежал вниз по туннелю ничего не видя, руководствуясь только инстинктом. Казалось, крабы-слепцы и другие хищники застыли от страха. В полу зияли большие дыры — здесь кервели, крошечные насекомые, съели камень. С потолка свешивались каменные деревья с нелепо перекрученными ветвями.

Краем глаза он заметил светлое пятно около свода туннеля.

Он взглянул наверх, и сияние исчезло. Это иллюзия, подумал Габорн, отблеск моего опала.

Он вспомнил, что ему однажды сказал его дед. «Доброта — она как камень, брошенный в тихий пруд. От нее будто расходятся во все стороны круги, она захватывает все вокруг себя, и со временем она возвращается к своему источнику. Ты здороваешься с человеком, хвалишь его работу — и его день становится светлее. Он, в свою очередь, дарит свет тем, кто его окружает, и вскоре весь город улыбается, и кажется, будто незнакомые тебе люди рады тебя видеть. Вот так работает доброта. И зло так же».

Эрден Геборен назвал локус тенью, тьмой, которая, как туман, распространяется все дальше, стараясь коснуться всех вокруг.

А может ли локус быть хорошим? Есть ли в мире существа, сотканные из света, которые действуют так же?

И вдруг, словно удар, его поразило новое знание. Оно пришло так внезапно, словно кто-то прокричал слово или вспомнилось что-то, известное ему, но давно забытое. Теперь же оно вернулось, словно кто-то рядом с ним произнес эти слова.

— Да, есть, и это Всеславные, — повторил голос.

Он снова увидел странное пятно света, мерцающее наверху. Оно имело форму огромной птицы, вроде чайки с распростертыми крыльями, в полной тишине описывающей круги над его головой.

— Я не один, — прошептал Габорн в своем сердце. — Правда?