Он стал вспоминать незаконченное произведение собственного сочинения. Это была та самая композиция, которую он начал писать, став ребенком. «Пам, пам, пам. Пам, пам. Ля, соль диез. Нет. Не то. Как же там?» – вспоминал Времянкин. Он играл, останавливался, начинал сначала. «Ми, ля диез, до. Нет. Не то. Вместо «ми» – «фа». Правильно, «фа». Спасибо! Пожалуйста. Я рад, что ты вернулся. Это не я, это ты вернулся. Я был здесь», – мысленно общался с собой Эмиль. На его лице появилась улыбка. Он продолжал играть. «Не торопись, обыгрывай все акценты. Адажио. Да, понял. Хорошо. Да, вот так. Это нежная часть. Аккуратно. Следи за лицом – у тебя рот открыт. Да, увлекся, извини. Я так рад, что ты вернулся. Ты это уже думал. Могу сто раз повторить: я действительно рад! Как ты здесь? Не очень, честно говоря. Я тоже. Почему ты ушел? Ты на меня обижен? Нет. Ты здесь ни при чем. Хотя тебе стоит уважительнее относиться ко мне. Да, безусловно, ты прав. Извини, я вел себя глупо. Проехали. Есть проблема поважнее. Какая? Я изранен. Что? Я истекаю любовью, понимаешь? Не совсем. Слушай…» – подумал Эмиль, и музыка чистыми ручьями потекла из-под его пальцев, постепенно сливаясь в бушующий поток чувств. Времянкин, чуть не плача, не жалея сил, высекал из инструмента звуки, складывающиеся в трагическую фигуру вселенского масштаба. «Это печально. Очень. И тревожно. И грустно. Да! А еще безнадежно. Музыке не хватает оптимизма. У меня его просто нет. Все плохо. Ты любишь ее? Да. Очень. Но надежды на воссоединение нет. Без шансов. Мы никогда не будем вместе. Это невозможно. И эта невозможность меня убивает», – откровенничал с собой Эмиль. Музыка продолжилась спокойной частью, полной трогательного драматизма. По щекам Времянкина потекли слезы. Он остановился и начал всхлипывать.

– Эй, парень, ты чего?

Валера, обеспокоенный состоянием мальчика, поспешил к сцене.

– Да все в порядке. Не обращайте внимания.