– Ты способен двигать челюстью, Миро? – спросил Квим.

Миро медленно открыл и закрыл рот.

Ольяду поднял руку примерно на метр над головой Миро и покачал ею:

– Ты можешь следить глазами за движениями рук?

Миро снова застонал.

– Когда хочешь сказать «нет», закрывай рот, – посоветовал Квим, – а когда «да» – открывай его.

Миро закрыл рот и промычал:

– Мммм.

Новинья поняла, что не сможет сдержаться, несмотря на свои ободряющие слова. Это было самое страшное, что когда-либо случалось с ее детьми. Когда Лауро потерял глаза и превратился в Ольяду (она ненавидела это прозвище, но теперь часто использовала его сама), она думала, что хуже быть уже не может. Но Миро, парализованный, беспомощный, неспособный даже ощутить пожатие ее руки, – это невыносимо. Ей было больно и горько, когда умер Пипо, еще горше, когда умер Либо, смерть Маркано принесла ей боль и сожаление. Она даже помнила ту сосущую пустоту, которая наступила, когда ее отца и мать опустили в могилу. Но не было страдания горше, чем видеть несчастье своего ребенка и быть не в силах помочь.

Она встала, чтобы уйти. Ради него. Надо плакать тихо и в другом месте.

– Мм. Мм. Мм.

– Он не хочет, чтобы ты уходила, – перевел Квим.

– Я останусь, если хочешь, – сказала Новинья. – Но тебе лучше снова уснуть. Навьо сказал, что чем больше ты будешь спать, тем скорее…

– Мм. Мм. Мм.

– Спать он тоже не хочет, – добавил Квим.

Новинья подавила почти рефлекторное желание прикрикнуть на Квима, сказать ему, что она и сама прекрасно слышит и понимает ответы Миро. Но сейчас не время для ссор. Кроме того, именно Квим выдумал ту систему, которой Миро пользовался для общения. Он имеет право гордиться этим, считать себя голосом Миро. Так он утверждает себя как член семьи. Показывает, что не сбежит, несмотря на то что услышал сегодня на прасе, показывает, что простил ее, а потому Новинья придержала язык.

– Наверное, он хочет нам что-то сказать, – предположил Ольяду.

– Мм.

– Или задать вопрос, – вставил Квим.

– Мм. А-а.