Летали куски тел, хлестала кровь, а он ничего не мог сделать, пока кругом все умирали, умирали, умирали, мир перевернулся, уши заложило, и он понял, что он никогда больше не вернется домой, никогда не увидит маму и папу, никогда не попадет домой…

Люк.

Он тут умрет, там, куда пришел, чтобы доказать – себе, родителям, миру. Чтобы доказать, что он не какой-нибудь там тупой мажор, чтобы заполнить дыру внутри себя. А теперь в нем стало еще больше дыр, столько, что и не сосчитать, и изо всех сочится кровь…

– Люк!

Он не может остановить это. Кровь, смерть. Не может сдвинуться с места, чтобы помочь тем своим друзьям, которые кричат от боли. Или тем, кто лежит так неподвижно – и совсем не кричит.

– ЛЮК!

Крик потянул его за собой, но именно боль перебросила его назад домой.

Лицо пылало, он моргнул и втянул ртом воздух, пытаясь осознать, где он, что это за голубоватый полумрак…

– Ты у себя дома в Готэме, – произнес ровный женский голос. – Ты жив.

Люк вздрогнул, не в состоянии унять дрожь – лицо теперь горело от стыда, а к горлу подступила тошнота.

Он побежал. Но не в ванную, а на балкон.

На воздух. Ему надо на воздух.

Он уже добежал до двери, когда две сильные, стройные руки схватили его за рубашку. Потянули к себе.

– Люк.

– На воздух, – выдавил он.

Руки ослабили хватку, но не отпустили.

Одна обхватила его за поясницу.

Холли.

Холли Вандериз.

Она подвела его к перилам на балконе. Чтобы он взялся за них руками, а голову смог свесить, подставив лицо под порывистый ветер, устремив взгляд вниз, собираясь с силами, успокаиваясь.