– Ты, наверное, уснул.

Точно. Кино закончилось, он переключил на новости, она осталась смотреть телевизор, и было так тепло и уютно.

– Что тебе принести?

Она говорила низко, ровно, будто мурчала. Ему это что-то напоминало. Этот голос. Это спокойствие…

– Я в порядке, – хрипло выдохнул он. Наверное, он кричал. – Просто со мной… – Он снова сделал глубокий вдох, работая с дыханием так, как его учил терапевт. – Со мной такое случается. С тех пор как я вернулся.

Она молчала, и он оглянулся на нее. И не нашел предсказуемой жалости. Или страха.

Только удивление. И еще что-то, что он не мог описать.

Но через несколько секунд ушло и это. Она смахнула капельки пота ему со лба. Потом с висков. Со щеки. И с другой тоже.

Слезы.

– Я понимаю. Моя мама была… склонна к насилию, – тихо сказала она.

Кошмары и ужас тотчас вылетели у него из головы.

– Мне так жаль.

Ее мать умерла, – напомнил он себе. Иначе он не стал бы долго думать, а выследил бы ее и бросил в тюрьму.

– Я это тоже до сих пор помню. Как она возвращается домой пьяная или под кайфом, иногда все вместе. У меня до сих в ушах стоят ее… монологи. До сих пор помню, как я тряслась от страха, потому что знала, что будет дальше.

Насилие встречается во всех слоях общества. Даже в высших. Люк почувствовал приступ тошноты, когда он вспомнил об этом, услышав, через что прошла Холли.

– Однажды она сломала мне руку. Мне было десять. Звучит избито, но в больнице я сказала, что упала, когда лезла на дерево.

У него свело желудок, когда он перевел взгляд на ее руку. Она дотронулась до нее пальцами так, словно до сих пор чувствовала ту сломанную кость.

– А твой отец?..

Ее родители умерли, и, задавая этот вопрос, он нарушал все границы, но…

– Его никогда не было рядом. Он вообще не знал, что происходит.