* * *

Я все еще не сказала Мэдисон о том, что тоже отправляюсь в эту миссию. И, сколько бы я ни жду удобного момента, продолжать это уже невозможно, ведь до запуска остается всего пара дней.

Большинство семей возвращаются в бараки, потому что здесь больше теплоотдача на квадратный метр и к тому же греет тепло людских тел вокруг. Да и еженедельный рацион у живущих здесь немного больше – хороший стимул для тех, кто еще не оставил свои обреченные дома, отдавая излишки энергии на обогрев бараков. Джеймс, Оскар и я тоже переехали бы, но нас удерживает лаборатория, организованная в третьей спальне нашего дома.

В первый раз, когда я прихожу навестить Эбби, я тут же вспоминаю оставленный дом. Бараки сейчас больше напоминают тюрьму. Двери во все комнаты постоянно оставляют открытыми, стараясь хоть как-то обеспечить циркуляцию свежего воздуха. Глаза жителей пусты и совершенно безнадежны. Проходя мимо, я вижу, как они играют в шахматы и шашки, а их планшеты лежат без дела, потому что нет никакой возможности их зарядить (зарядные порты не работают, а если тебя поймают с работающим планшетом вне работы, то урежут рацион питания).

Несмотря на то что людей в бараках очень много, внутри тихо, и я чувствую какой-то незнакомый аромат. Он немного мускусный и напоминает запах застоявшегося воздуха, который был повторно очищен. Как и люди вокруг, он не может вырваться на улицу, в холодный мир, где больше никому нет спасения. Кое-кто из взрослых, завернувшись в толстые пальто, выходят в коридор, торопясь на работу, готовые трудиться почти в полной темноте. Они идут подобно заключенным, работая ради спасения и понимая, что только полный рабочий день означает полный дневной рацион питания.

Дверь в комнату Мэдисон открыта, но я стесняюсь зайти и только заглядываю внутрь. Аделина читает книгу, Оуэн выстраивает миниатюрных солдатиков. Они очень исхудали и устало лежат на кровати рядом.

Чуть приблизившись к дверному проему, я замечаю Мэдисон, которая стоит у стола, оттирая вещи на стиральной доске и опуская их в таз с водой. Видеть своих племянника и племянницу мне уже больно, но когда я смотрю на Мэдисон… Кожа туго обтягивает ее лицо, очерчивая скулы, глаза ввалились, тонкие волосы выглядят совершенно безжизненными, а руки, похожие на черенки от швабры, продолжают вдавливать белье в стиральную доску.

Она замечает меня прежде, чем я успеваю убрать грусть со своего лица. Какое-то время мы замираем, глядя друг другу в глаза, и мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но она выдавливает из себя улыбку, бросает термобелье в таз и, обходя стол, идет ко мне с широко разведенными руками, подобными скрюченным ветвям мертвого дерева. Обняв ее, я чувствую под пальцами выступающие тонкие ребра, как края таза, стоящего на столе. В моих руках она кажется такой хрупкой драгоценностью, которая того и гляди разобьется.