Сделав несколько шагов, она остановилась перед картиной с горящим крестом.

— Я хочу, чтобы мои соплеменники с гордостью и достоинством вспоминали о том, откуда они пришли, — продолжила она. — Нельзя забывать прошлое и вычеркивать его из своей памяти. Не стоит также полностью отдаваться ему, растравляя внутри рану мщения; у нас нет ничего, кроме общего будущего, а мстить — значит предавать будущее. Но я говорю себе:

“Мой прапрадед тащил на себе по полю плуг. Он трудился от рассвета до заката, в жару и холод. За свою работу он не получал никакой платы — только скудную еду да крышу над головой. Он тяжко работал и часто бывал тяжко бит. Порой вместо пота из его пор сочилась кровь, но он продолжал идти вперед, когда уже не было сил и от изнеможения хотелось упасть на землю. Он питался отбросами и отвечал “Да, масса”, в то время как его сердце разрывалось в груди, а гордость лежала, растоптанная, у ног. Он покорно работал, прекрасно понимая, что в любой момент его жену и детей в мгновение ока могут отправить на рынок рабов, где их продадут в другие руки, и некому будет защитить их. Он пел днем в поле и лил слезы по ночам в бараке. Он работал и страдал и сносил невероятные муки, для того чтобы… Господи.., для того, чтобы я смогла наконец окончить школу. Я хочу, чтобы об этом знали и помнили все мои братья и сестры, — сказала Леди, гордо подняв подбородок к нарисованным языкам пламени. — Вот такая у меня мечта.

Я отошел от мамы и остановился перед одной из фотографий в рамке, на которой злющий-презлющий полицейский пес рвал на упавшем чернокожем мужчине рубашку, а дюжий полицейский уже занес над курчавой головой нефа свою деревянную дубинку. На другой фотографии худенькая чернокожая девочка с несколькими книгами в руках шли между партами, а сидевшие за ними белые парни и девушки что-то выкрикивали — какие-то оскорбления, судя по их озлобленным лицам. На третьем снимке…

Я замер.

Мое сердце подпрыгнуло и застучало что было сил.

На третьей фотографии была сгоревшая церковь с частично выбитыми, частично закопченными стеклами на высоких окнах; среди пожарища бродили пожарные с шлангами в руках. Несколько стоявших на переднем плане черных смотрели сурово и напряженно, их взгляды затуманила только что случившаяся трагедия. Перед церковью стояли несколько деревьев — все голые, без единого листочка.

Где-то я уже видел этот снимок, точно видел.

Мама и Леди о чем-то тихо переговаривались, стоя рядышком перед витриной с глиняной посудой рабов. Я снова, посмотрел на снимок — и тут вспомнил, где его видел. В старом “Лайфе”, который мама собрала в стопку на крыльце, чтобы выкинуть или сжечь.