– А я-то думал, чего это ты так безропотно свалил… Вроде как уступил. Подумал еще, непохоже на тебя.

– Естественно. А чего мне там делать? Там ты был. Ну что, ты Берга на место не поставишь? Еще и лучше меня поставишь. Поэтому я оставил Деллу с тобой и пошел в укромное место посовещаться со своими. Надо было спросить хотя бы ради приличия: ну как, я тут один бьюсь или клан тоже вступает в игру? Связь паршивая, но сообщение-то отправить можно. Четверти часа хватило – вопрос наболевший, ответы на него у всех заготовлены. Дед спросил Дженнифер и с ходу отписал мне. Потом Дженнифер еще с Валери, матерью Макса, коротко поболтала. Валери идею поддерживает. Она в таком случае получает железные гарантии, что старость проведет дома и чокнутый сынок не сдаст ее в лечебницу. Опять же, с родней примирение, о котором она втайне мечтала всю жизнь. В общем, на нашей стороне еще и часть Бергов. А та часть, которая не с нами, все равно против Макса. А вы – да, вы попадаете в разряд родственников. С правами. Скотт, конечно, попытается обучить вас хорошим манерам, но тут приедет Лайон и скажет: не порти настоящих мужиков. У нас веселая семья, что ни говори…

– Генерал Лайон Маккинби, – сказал Крис с улыбкой, обнимая ладонями полупустую бутылку пива. – Кто бы мог подумать, что все так сложится. Что будем хотя и безумно дальними, но родственниками.

– А у нас на дальность родства внимания не обращают, – сказал Маккинби. – Ты Маккинби? Свой, брат. Ты из родственной семьи? Кузен. У меня здесь двое ребят, Маккинби, которые мне, например, вообще кровными родственниками не приходятся. Так вышло. То есть на пятнадцать колен назад – ну нет у нас общих предков. Фамилия одна.

– А что, нормально, – согласился Джулиан. – Нас если собрать, то человек триста только тех, кто по рождению Слоник, наберется. Плюс еще родня с другими фамилиями. И вот что странно. Я совсем не историк, но так, интересовался. В том же двадцатом веке, двадцать первом, семей уже толком не было. Мама-папа, и то не всегда, да родные братья-сестры, и тоже не обязательно. Бывало, двоюродные не то что не встречались никогда, а даже и не знали друг о друге. Полная фрагментация общества. А сейчас – снова, как в Средние века, династии, кланы…

– Колонизация, – сказал Маккинби. – Это все колонизация. Ее удобней вести родом. Большая семья получает преимущество. Джулиан, семья сохраняется, пока в ней есть смысл. В двадцать первом веке семья нужна не была. Уровень жизни такой, что любой человек мог в одиночку вырастить ребенка. Скорость жизни такая, что не имело смысла зарабатывать больше, чем тебе нужно живому. Да, ты разбогатеешь, а после твоей смерти деньги разойдутся в считаные годы. Не говоря уж о том, что разориться можно было буквально в один день, из-за очередного политического или ресурсного кризиса. Девать деньги, по большому счету, было некуда: Земля маленькая, каждый шаг регламентирован, развернуться негде. Поэтому их вкладывали в общество. В политику, в благотворительность, в развлечения. Тем самым граждане сами выращивали целые поколения и касты бездельников. Одной из самых востребованных профессий была журналистика. То есть профессиональный болтун и сплетник был влиятельным лицом. Не производитель материальных ценностей, и даже не ученый – просто болтун. Тот, кто не производит ничего, кроме белого шума… Колонизация изменила все. Болтовней на дикой планете не проживешь, с голоду умрешь. Территорию в одиночку не удержишь, и на наемных работников полагаться можно не всегда. Наемник пришел и ушел, его держат только деньги. А запрос уже не только на деньги, но и на духовные связи. Поскольку связи ценятся, то их закрепляют кровным родством. Опять же, вернулось понятие ответственности, напрямую связанное с владением землей. Земля порождает ответственность, ответственность порождает долг, долг порождает права. Когда земли на всех уже не хватает, система начинает рушиться внутрь себя. И вот уже во главе угла остаются права, а долг становится бременем, от которого культурному человеку прилично избавляться, и обществом это одобряется. В двадцать первом веке у родителей почти не было права навязывать свою волю детям. Люди вырастали в ощущении, что государство и семья им обязаны, а вот они не обязаны никому и ничем. Все разговоры – о нарушении прав, а долг превратился в насилие над личностью. Государство из системы общественных договоров и компромиссов стало аппаратом насилия, соответственно, развалились и общественные институты, породившие систему договоров. Сейчас все восстановлено, поскольку в этом есть необходимость. Детей воспитывают в семейных традициях, не оставляя им особого выбора. Потому что земля. Потому что она требует ответственности. Поэтому опять на первом плане не права, а обязанности. И я так думаю, тенденция еще лет двести будет сохраняться, места в галактике достаточно.