Рабочее помещение следственного отдела было организовано практически так же, как и камеры для задержанных: длинный зал, посередине проход, с обеих сторон — закутки со столами, отгороженные ширмами по пояс высотой. Камеры такие же, только вместо ширм были решетки до потолка. Стоя в дверях, можно сразу увидеть, кто чем занимается. И тогда я поняла, зачем здесь рамки на каждом шагу.

Когда я служила в управлении полиции на Большом Йорке, у нас тоже был зал с ширмами, правда, высокими. А еще комиссар заставлял сотрудников работать в устаревших очках, а не в линзах. Он говорил, что тогда понимает, кто работает, а кто бездельничает, делая вид, будто изучает документы. Понятно, что любой нормальный оперативник в очках дремал, благо, глаза не видны, а искусством спать сидя овладевает любой желающий за трое суток недосыпа.

Похоже, здесь было то же самое. Рамки фиксировали перемещение в первую очередь сотрудников. И тех, кто к ним ходит. Мало ли, сотрудник рабочее время использует для того, чтобы поболтать с девушкой под видом допроса. Низкие ширмы, не позволявшие сохранить тайну следствия, зато решали проблему пригляда за лодырями. По всему выходило, что главной своей проблемой местный комиссар считал низкую рабочую дисциплину, а не сомнительный порядок на улицах города.

Пройдя почти весь зал, я отыскала следователя, к которому меня вызвали. В узком, ребенку не повернуться, закутке стояли огромный пустой стол и два старых стула. За столом восседал щуплый человечек с удивительной прической: короткие, едва ли в дюйм длиной, волосы торчали во все стороны клоками. Было видно, что иногда их стараются положить, но они все равно встают дыбом. На месте следователя я обрилась бы наголо. Получилось бы аккуратно и с претензией на стиль. Внешность следователя хранила в себе следы буквально всех земных рас. Он был слишком темнокож для европейца или китайца, слишком узкоглаз для латиноса, слишком плосколиц для негра. Толстые губы пытались стянуться в недовольную ниточку, но получался сморщенный пельмень. Круглые семитские брови пытались сдвинуться в озабоченную и суровую чайку, но вместо этого скукожили низкий лоб. Глядя на него, я подумала: он или гений, или самый безнадежный бездарь в мире.

А еще я вспомнила пару своих невольных товарок по салону «Сад Принцессы». Белую и черную. И то, как они одинаково презрительно разглядывали полукровок. Сейчас на меня пялился следователь, пялился с нескрываемой ненавистью, и я не сомневалась, в чем природа этой нелюбви: я выглядела — да и была, чего греха таить, — чистокровной европейкой. А он не мог себе простить, что его предки женились по любви, а не по соображениям евгеники. Я после допроса пойду в любой из элитарных клубов, куда его не пустят даже полы мести, а он поплетется в свою трущобу, из которой нет выхода ни ему, ни его детям и внукам. Наконец, у меня земное гражданство, а он обречен прозябать на Сайгоне и трястись в ожидании войны то ли с Землей, то ли с Шанхаем. И уже поэтому он хотел верить, что я своими руками совершила все преступления на Сайгоне за последние сто лет.