Семенов слушал молча. В лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты пойми, я просто хотел, чтобы… — Гуревич разгорячился. — Хотел, чтобы у каждого человека был свой щенок. Идеальный. На него не бывает аллергии, с него не сыплется шерсть, он не гадит и не грызет мебель. Он не болеет и не умирает.

— Совсем? — незначительным тоном спросил Семенов. — Там же таймер. Срок жизни ограничен.

— А вот и нет! — с гордостью воскликнул Гуревич. — Таймер в серийной прошивке! А в опытной есть команда «симбиоз»! Она таймер отключает. В благоприятных условиях рой мог бы жить неограниченно долго! Я многому их научил. Очень многому. И самое главное — я разрешил им учиться самим. Они послушные и любопытные… были.

Семенов молчал.

— Семен, — попросил Гуревич хрипло, голос у него от напряжения сел. — Если в тебе, в твоей кагэбэшной душе… должна же быть душа даже у кагэбэшников… если у тебя есть хоть что-нибудь святое — не говори мне, что опытная партия уничтожена. Не надо, умоляю тебя. Оставь мне иллюзию. Пусть я буду надеяться, что они догадались убежать, спрятаться. Я научил их некоторое время жить снаружи. И я прописал их так, что рой никогда не спит целиком. Всегда есть несколько дежурных. Если что, они разбудят рой. Я буду думать, что все получилось. Что рой проснулся, прогрыз себе маленькую дырочку и утек куда-нибудь. Ладно? Ну пожалуйста!

Семенов молчал.

Он помнил тяжесть этого самую капельку теплого контейнера.

И помнил очень бледного, изможденного мальчика. Он видел его лишь один раз, полгода назад. Случайно. На улице. Мальчик очень редко бывал на улице. Там ведь опасно, гриппы всякие, кто-нибудь чихнет — и не успеешь до больницы довезти.

Теперь мальчик никогда не останется один.

У него завелся целый рой маленьких, послушных, любопытных и очень верных друзей.

* * *

Я всегда знал, что это плохо кончится, думал Рыбников.

Где-то в самой глубине души он был пессимистом. И сейчас испытывал облегчение. Наконец-то страшное произошло, не надо мучиться ожиданием.

Пару минут назад вдалеке, но так, что он увидел, провели Зарецкого. Доктор льстиво улыбался своим конвоирам и чего-то лопотал. Наверное, одних закладывал, а на остальных клеветал, по алфавиту, полный Нанотех. Рыбников не верил, что углядел Зарецкого случайно. Доктора ему показали. Хотели дать понять: отпираться бесполезно, эта гнида про тебя все расскажет. Спасибо, ребята, доставили удовольствие, приятно увидеть Зарецкого, взятого за жабры. А рассказать я вам и так все расскажу…

Он сидел за уцелевшим деревянным столом из комнаты отдыха охраны. А напротив — Гуревич. Тот самый. Толстый, самодовольный и победивший Гуревич. Проклятье, этот сукин сын обманул всех. Дважды. Он действительно продал архивы Деда. И, черт его подери, он продал их не американцам, не англичанам и даже не евреям. Он продал их русским! Не олигархам каким, а напрямую властям. Надо быть Гуревичем, чтобы так ухитриться. Теперь он уважаемый человек, работает в ФСБ, курирует секретные проекты в области микротехнологий. А Рыбников — сидит в наручниках. У Гуревича впереди орден и премия. У Рыбникова — суд и лишение свободы за государственную измену. Нарушение конвенции, которую соблюдает твоя страна, нарушение сознательное и с целью получения выгоды — это ли не предательство? Как бы еще терроризм не припаяли… А ведь фактически то, что хотел сделать Михаил, это и есть терроризм.