Бран помчался к двери и выскочил наружу. Сделав несколько шагов, остановился. Серп месяца глядел ему в лицо. За сараями светил костер, было холодно и тихо. В черной пропасти неба горели ледяные, недосягаемые звезды.

— Господи, — сказал Бран. — Господи. Сделай, чтоб она не умерла. Сделай, чтоб не умерла. Прошу Тебя. Пожалуйста. Зачем она Тебе, оставь ее здесь. Когда-нибудь Ты все равно ее получишь. Какая Тебе разница, ведь Ты великий, для Тебя что день, что год. Позволь ей жить, прошу Тебя. Не забирай ее у меня! Не забирай ее…

— Кто здесь? — окликнул дружинник, выходя из-за угла, и Бран замолчал. Воин приблизился. Узнав его, промолвил:

— А-а, это ты, колдун… Ну, чего там?

Бран опустил голову и пошел обратно в дом.

Когда он воротился, все было по-прежнему. Тот же тусклый свет напольных ламп, приглушенные голоса и каменная фигура Сигурда. Постель Уллы, сплошь, будто алтарь, уставленная маленькими светильниками. Улла в их колеблющемся свете, неподвижная, в ореоле темных растрепанных волос. Закрытые глаза, обведенные кругами. Запекшиеся губы. След крови на щеке. Хелге с чашкой снега.

— Иди, помоги мне, — сказала она. Подала Брану мокрую тряпку. Опустившись на нары, он приложил ткань к Уллиному лбу.

Они работали всю ночь, словно заведенные. Дом уснул, даже Сигурд задремал в кресле возле очага — а они все не ложились. На улицу — снег — назад к постели — за водой — снова к постели — снова на улицу за снегом… Бран уже не знал, на каком он свете. Порой он даже не понимал, что происходит, все словно подернулось серой пеленой.

На рассвете он проснулся.

Открыв глаза, Бран уставился в пространство. В первый миг не мог ничего вспомнить, потом его окатило паническим страхом.

(…Улла…)

Сев, он нашел себя на нарах возле Уллы. Хелге спала у них в ногах. Светильники все еще горели, но в оконце под крышей уже пробивался мутноватый свет.

Бран поглядел на Уллу. Подполз поближе, прислушался… Она дышала. Он коснулся ее лба. Лоб был мокрым, пот заливал виски, Бран заметил капли пота на маленьком носу. Еще не веря, снова дотронулся до девушки. Так и есть. Лоб был мокрым и чуть прохладным. Жар исчез, будто его рукой сняло.

Улла вдруг глубоко вздохнула, ресницы дрогнули, и глаза открылись. Сначала она смотрела, не узнавая, потом едва заметно улыбнулась.

— Ох… руками двинуть… не могу, — прошептала она.

— Это ничего. Это простыня. Сейчас, — Бран осторожно высвободил ей руки.

— Хо… холодно, — сказала она. — До чего холодно… тут…

— Господи, простыня-то мокрая, — Бран развернул на Улле простыню и, переложив девушку на шкуры, закутал в одеяло.