Взлет продолжается. Страха нет. На каком-то уровне их сердца перестают биться.
Это длится секунды, кажущиеся годами.
Потом запускается движение вспять. Сердце оживает и отсоединяется от мозга.
По мере спуска все забывается. Счастье улетучивается, знание растворяется, потому что еще рано, время обладать этой информацией для них еще не настало. Можно расслабиться.
Они миновали мыс и чувствуют себя тупицами. Они знают, что никогда не смогут изложить свои ощущения, потому что нет таких слов, чтобы хоть в малой степени выразить их силу.
Они смотрят друг на друга и прыскают.
Напряжение проходит. За одним приступом смеха следует другой, за волной волна, приливы и отливы. Они смеются, потому что понимают, что все сводится к насмешке. Смеются, потому что обращают в шутку всякую трагедию. Смеются, потому что в это мгновение больше не боятся смерти. Смеются, потому что в это мгновение к ним не имеет отношения вся человеческая трагедия вокруг.
Они смеются, потому что им смешно смеяться.
Но вот и приземление. Хохот превращается в кашель, как у старых захлебывающихся авиамоторов.
– Что нас до этого довело? – бормочет Лукреция.
– Меня – четырнадцатая потребность, «любить Лукрецию Немрод».
– Ты сказал любить?
– Нет, не думаю.
Лукреция еще посмеивается, встряхивая длинными рыжими волосами в микрозавитках, пропитанных потом. Миндалевидные глаза теперь не изумрудные, а красновато-коричневые с золотистым отливом. Тело в жару и во влаге. На лице крайнее расслабление, как будто распрямились все мускулы под кожей.
Ей понятна сдержанность друга.
– Со мной впервые такое.