Лукреция толкает дверь, ведущую на внешнюю галерею вокруг верхушки маяка, и ее чуть не сбрасывает вниз порывом сырого ветра.
Зато от круговой панорамы у обоих захватывает дух.
– Здесь пусто, – выносит вердикт молодая женщина с взъерошенными ветром волосами.
– А что вы рассчитывали здесь найти?
– Только не говорите, будто знали, что здесь ничего нет, Исидор!
– Что поделать, знал.
– Зачем тогда было лезть наверх?
– Чтобы удостовериться. И кое-что проверить…
Исидор возвращается на наблюдательный пост, открывает дверцу сундучка и достает бутылку рома. Она отхлебывает из горлышка, он тоже.
– Я думала, ваш ром – это морковный сок, зеленый чай и миндальное молоко.
– Так и есть. – Он опять прикладывается к бутылке. – Но в исключительной ситуации…
Они молча смотрят в океанскую бесконечность. Вдали угадываются соринки-корабли.
– Почему вы так упорно отвергаете мои ухаживания, Исидор?
– Ваше заболевание можно назвать «острой брошенностью». Вас бросили родители. Эта рана не зарубцовывается. Возможна терапия, такая или иная степень обезболивания, позволяющая поддерживать нормальную связь с окружающими. Но у вас колоссальная потребность в ободрении, защите, любви. Можно сказать, болезненная. Ни одному мужчине не под силу ее удовлетворить. Вы ведь ищете отца, а так как я вас оттолкнул, вы приняли за отца меня. Любой, кто вас отвергнет, бросит вам такой же вызов.
Она слушает, не шевелясь, каждое слово проникает ей в кровь, достигает клеточных ядер.
– Если отвергающий вас мужчина сначала ведет себя по-отечески, то вы еще больше его жаждете. Ваше влечение ко мне – всего лишь желание свести счеты с жалким призраком. Потому я вас и отверг.
Она сглатывает и четко артикулирует:
– А какая болезнь мучает вас, Исидор?