– Мизантропия в острой форме. Неприятие людей. Я вижу в них вялость, примитивность, влечение к заведомой падали, желательно смердящей как можно сильнее. Поодиночке они трусливы, но становятся опасными, собираясь в стаи. Порой мне кажется, что я окружен гиенами. Они любят смерть, любят смотреть на мучения соплеменников, лишены всякой морали, беспринципны, не уважают других, плюют на природу. Они считают подходящим образованием для своих детей фильмы, где пытают себе подобных, – это, дескать, «развлечение»!
– Итак, у меня острая брошенность, у вас – острая мизантропия. Что дальше?
Небо опять раскалывается, опять припускает дождь.
– Я отвечаю вашей потребности в отце. Вы отвечаете моей потребности примириться вопреки всему с человечеством.
– Расследование – способ обмануть тоску?
– Нет. Гроза заставила меня поразмыслить. Работая научным журналистом, я сеял своими статьями знания. Сейчас мне этого не хватает. Распространять знания, раскрывать тайны, находить неведомые истины – в этом смысл всей моей жизни. Когда я сижу взаперти у себя на водокачке, у меня ощущение, что пропадает мой природный дар. Я – гоночная машина, стоящая в гараже. В этом нет ничего хорошего. Я жестоко ошибался. Я спал. Вы меня разбудили.
– Вы хотите вернуться в журналистику?
– Я не переставал быть журналистом. Правда, за рамками журналов.
– Не понимаю.
– У меня новые устремления. Желание посвятить себя занятию, оставляющему свободу рук и позволяющему сеять знания шире, чем при работе в журнале. Что-то вроде популяризации науки, но другим способом.
– Я молчу и слушаю.
– Я буду писать романы.
– Вы шутите?
– Нельзя ли без оскорблений? Считаете, я не потяну? Наши расследования часто завершаются открытиями, которые нельзя обнародовать, так почему бы не использовать их как материал для сочинительства?
Тучи сбиваются вдали в грозный, неумолимо надвигающийся ком.
– Людям, читающим вашу правду, придется принимать ее за вымысел?