Перед ними высится склеп, на котором перечислены двадцать членов семейства.

– Что-то я вас не пойму, Исидор…

– Отгадаем мотивы грустного клоуна – поставим ему капкан. Это как мышеловка с кусочком сыра.

Лукреция тяжело вздыхает.

– Значит, вместо вопроса «откуда смех?» надо спросить «откуда грусть?».

Неподалеку утирает слезы женщина, навещающая могилу.

Они идут по проходу между надгробиями.

– Я здесь родилась, – говорит Лукреция, – отсюда моя грусть. Отсюда же мое особенное отношение к смерти. Поэтому мне всегда хотелось утвердиться среди живых. И поэтому я люблю приходить сюда, на место моего первого преступления – появления на свет. Здесь же меня впервые наказали – бросили.

Журналист понимающе кивает.

– А что вызывает грусть у вас, Исидор?

– Система с большой буквы «С». Я анархист, не выношу подчиняться. Даже иерархия в партии анархистов не для меня. Я все отвергаю: бога, господина, профсоюз, партию, группировку. Всю жизнь я боролся с мелким начальством, всю жизнь сопротивлялся системе, где есть контролеры и контролируемые. Сплошь и рядом произрастают естественным образом начальники вместе с поклоняющимися им придворными.

– Короче говоря, вы не желаете играть в принятую в обществе игру, не приемлете его…

– Лицемерия? О да. Я вывожу лицемеров на чистую воду, а они на меня ополчаются.

Он не только мизантроп, но и параноик.

– Рабы и тираны дружно меня ненавидят. Короче, общество людей в своих простейших проявлениях – это постоянный источник разочарования. Просмотр теленовостей для меня – ежедневный акт мазохизма. Ничего не смогу с собой поделать, все равно включаю.

– Вы называли это «вшивым апофеозом».

– Я считаю себя бунтарем против системы, порочность которой никому не видна. Во мне кипит ярость, и ей никогда не погаснуть.

Кажется, я начинаю понимать, каков он. Он сложнее, чем я думала. Раз он такой, значит, он вытесняет что-то старое и глубокое.