Ведь именно от этого пытался уберечь её Илидор.

Она хотела сказать ему что-то, она хотела сказать ему очень много, но он улыбнулся, снова погладил её по волосам, и Балита поняла, что можно ничего не говорить: он всё понимает. Она очень обрадовалась, что Илидор сам всё понимает, потому что она уже несколько дней не могла говорить.

Её силы закончились. Вся Балита закончилась, и взять новую было неоткуда.

Ей было так обидно и горько, и грустно, и досадно – она сглупила и разменяла вечность на протест, который ни к чему не привёл, на страх, который теперь не исчезнет до самого конца, она подвела своих сородичей, она…

Илидор запел. Это была песня на языке, которого Балита не знала, но как-то умудрялась понимать каждое слово, и для этого ей даже не нужно было напрягать своё истерзанное сознание. Ей трудно было держать глаза открытыми, но легко было понять каждое слово, которое вплеталось в пение Илидора, потому что эти слова отзывались у неё внутри, в её крови, в затихающем биении сердца. Его голос, сильный и мягкий, ложился пуховой периной на всё, что болело и горело внутри у Балиты. Его голос обнимал, обволакивал, давал силы – слишком мало, чтобы жить дальше, но достаточно, чтобы суметь ещё раз сделать вдох и дослушать песню.

Илидор пел о покое и умиротворении. О вечности, в которую уходит каждый смертный, а ведь драконы тоже смертны. Его пение поднимало Балиту мягкими ладонями и качало на волнах.

– Твой голос исцеляет, – тихо сказала драконица, хотя уже много дней у неё не было сил на слова.

Она сказала это очень тихо, но знала, что Илидор её услышал.

И знала, что он больше не сердится на неё.

Другие драконы молчали, они не смели издать ни звука, они не смели даже дышать слишком громко, пока голос золотого дракона провожал эфирную драконицу в вечность.

* * *

Дверь камеры Арромееварда глухо бумкнула, крякнула и открылась рывком.

Старейший немало удивился: время ужина уже прошло, а открывающаяся без причины дверь камеры не могла означать ничего хорошего, поэтому Арромеевард пригнул голову к игральной доске и зарычал.

Дверь исторгла золотого дракона.

Патриарх удивился и вместе с тем испытал облегчение пополам с раздражением: золотой дракон не опасен, хотя Арромеевард не любил золотого дракона.

Впрочем, Арромеевард никого не любил.

– Какой кочерги ты тут делаешь? – сварливо спросил он и тут же выставил перед собой переднюю лапу, ладонью к Илидору. – Нет. Не говори. Мне плевать. Убирайся в гномью задницу.

Золотой дракон в несколько размашистых шагов подошёл к нему, обжёг бешено сверкающими глазами.