Терезия не приняла подарок:

— Что еще за искушение? Я не ведьма, чтобы иметь дело с ядами.

— «Яд создается дозой». Тебе это известно. Я учил тебя.

— Кто дал тебе этот яд? Демоны?

— Нет, врач-савояр, который лечил Ойгена. — Всего лишь хирург, но Дитрих не упомянул об этом. Он потряс сумой. — Возьми ее, прошу тебя.

— Яд? Я не прикоснусь к нему.

Дитрих забрал губки, пропитанные смесью, изготовленной по рецепту итальянца.

— Лучше бы ты не делал этого. Ты никогда не брался за отравы, пока не появились они.

— Это был савояр, говорю я тебе.

— Он — всего лишь их орудие. О, отец, я ежедневно молюсь о том, чтобы ты освободился от их чар. Я попросила помочь тебе.

По коже Дитриха пробежал озноб.

— Кого ты попросила?

Терезия забрала у него суму с оставшимся содержимым:

— Я помню, как увидела тебя впервые. Все не могла вспомнить, но теперь вспомнила. Я была очень маленькой, а ты казался огромным. Твое лицо все почернело от дыма, а вокруг кричали люди. Там была красная борода… Не твоя, но… — Она тряхнула головой. — Ты подхватил меня на плечо и сказал: «Пойдем со мной». — Она начала затворять верхнюю створку двери, но Дитрих потянул ее назад:

— Я думал, мы можем поговорить.

— О чем? — И она плотно захлопнула дверь. Дитрих молча стоял перед домом.

— О… чем-нибудь, — прошептал он. Он так тосковал по ее улыбке. Она всегда радовалась даримым им лекарствам. «Отец! — кричал ребенок в его воспоминаниях. — Я так тебя люблю!» — И я тебя, — произнес священник вслух. Но, если за дверью и слышали его слова, она не отворилась, и Дитрих едва успел утереть слезы, прежде чем добрался до вершины холма.

* * *

На Святой вторник незадолго до вечерни прибыл герольд из Страсбурга. Он доставил пакет — перевязанный лентами, с гербом епископа, оттиснутым на ярко-красном сургуче. Глашатай отыскал Дитриха в церкви, тот готовился к завтрашней литургии преждеосвященных даров, единственному дню, когда не проводилась Консекрация. Предупрежденные по передающему известия устройству, Ганс и прочие крещеные крэнки, помогавшие укрывать кресты и статуи черной тканью, заблаговременно запрыгнули на стропила и попрятались в царящей под крышей темноте.