Ага, теперь радость…

Покачав головой, я потёр лицо, пытаясь прийти в себя. Это настоящий гормональный шторм, и его причина сидит рядом со мной в чёрной робе.

— Госпожа Избранница… — я перестал смотреть себе на руку, а просто взял Эвелину за ворот.

— Деверь, убери руки, — её глаза слегка округлились.

Что-то нахлынуло на меня, мой разум на миг помутился. Глаза её стали как два светящихся омута в темноте, и от них всполохами распространялось сияние. Тонкая и чистая псионика…

Как я могу напасть на неё?! Да как я смею?

— Убери от неё руки!

Тут же на меня кинулся пацан, но мне было достаточно поднять ногу, чтобы он сам налетел животом. Хромой свалился, захныкав, а я, внутренне охреневая от вихря гормонов внутри, просто крепко встряхнул Эвелину несколько раз.

— А ну… у! Де…е… е….ве… е… ерь! — пыталась она возмутиться, болтая головой.

Рука Избранницы подхватила посох, но в тесной пещере она могла только ткнуть меня одним красным концом. Я выгнулся, уворачиваясь от тычка, и прижал шест телом к стене.

Под лопаткой почудилось горячее, словно кончик посоха раскалился. Но я отлично помнил, что магическая сила оружия разрядилась ещё там, в стычке с трущобниками.

Одновременно оружие прижало и саму Избранницу.

— Что-то совсем ты не похож на деревенского безлуня, — прошипела Эвелина.

Мне вдруг стало её жалко. Захотелось убрать руку… да нет, просто отрубить себе руку, посмевшую схватить эту праведницу, спасительницу нашего погибающего мира. А другой рукой прижать девушку к себе, и гладить, и успокаивать.

Как я мог?! Нет мне прощения за это…

Всхлипы мальчишки на полу усилились, он заплакал навзрыд.

— Мама!

Я встряхнул Эвелину ещё раз, потом сжал свободную руку в кулак, отвёл для удара. Пора заканчивать с этим концертом, чувствую себя как истеричка с гормональным сбоем.

— Эвелина, — прохрипел я, — Если ты не перестанешь…

Трудно говорить, когда горло то сжимает от невыносимого горя, то наоборот хочется петь и орать песни от неудержимой радости.