Презрение так и витало в воздухе. Презрение и ненависть. Тайренцы и кайриэнцы враждовали испокон веку, так же как тайренцы и иллианцы. Только иллианцы и кайриэнцы кое-как ладили друг с другом, хотя и между ними не обходилось без трений. В отличие от Тира и Иллиана эти два народа не разделяли реки пролитой в несчетных войнах крови, но все же для иллианцев кайриэнцы представляли собой не что иное, как чужеземное войско, которое терпели на земле Иллиана лишь потому, что оно сопровождало Ранда. Все эти люди в пузырящихся, раздуваемых ветром плащах бросали друг на друга хмурые взгляды и пытались заговорить с Рандом одновременно, но, несмотря на взаимную неприязнь, говорили, по сути, одно и то же. Каждый на свой манер.

– Ваше величество, – торопливо выпалил Грегорин, склоняясь в золоченом седле, – прошу послать вместо вас меня или первого капитана Марколина. – Его круглое, встревоженное лицо обрамляла ровно подстриженная борода без усов. – Эти люди должны знать, что вы король – манифест о вашем восшествии на трон глашатаи возглашали в каждом селении, на каждом перекрестке, – но они могут не выказать должного почтения к вашей короне.

Гладковыбритый, со впалыми щеками, Марколин пристально смотрел на Ранда глубоко посаженными глазами, не позволявшими догадаться, что таится за его бесстрастным взглядом. Спутники хранили верность короне Иллиана, а Марколин прослужил достаточно долго, чтобы помнить Тэма ал’Тора, бывшего некогда вторым капитаном, но как воспринимал он сына своего бывшего командира в качестве короля, оставалось известным лишь ему самому.

– Милорд Дракон… – заговорил нараспев Вейрамон, не дожидаясь, когда закончит Грегорин. Вейрамон всегда говорил нараспев и, даже трясясь в седле, выглядел так, будто шествует по коврам. Шелка, бархат и пена кружев почти скрывали его панцирь, а от седой остроконечной бородки исходил цветочный запах ароматических масел. – Милорд Дракон, этот сброд слишком ничтожен, чтобы вы занимались им лично. Пусть иллианцы сами разберутся со своим отребьем. Сгори моя душа, пусть сослужат хоть какую-то службу, а то от них не дождешься ничего, кроме пустой болтовни.

По существу, он согласился с Грегорином, но ухитрился превратить свое согласие в оскорбление. Худощавый Толмеран, рядом с которым Вейрамон выглядел тучным, хмуро кивнул. Отнюдь не глупец, к тому же не жаловавший Вейрамона, он не мог не поддержать высказывание, задевавшее достоинство Иллиана.

Семарадрид презрительно покосился на тайренцев, но, прежде чем отзвучали слова Вейрамона, обратился к Ранду: