Эгвейн не считала Халиму склонной похваляться своей осведомленностью, проистекающей оттого, что в силу случайного стечения обстоятельств она оказалась приближенной к Престолу Амерлин, и не подозревала ее в распространении сплетен, однако невинное любопытство частенько побуждало эту женщину совать нос не в свое дело, а потому предпочтительнее выслушать Суан где-нибудь снаружи. Для всех в лагере казалось очевидным, что Суан Санчей не может относиться к Эгвейн иначе как с недоброжелательной завистью. Какие еще чувства могла испытывать бывшая Амерлин, оказавшаяся в жалкой роли советчицы при девчонке, носившей ее титул и являвшейся притом всего лишь марионеткой в руках Совета, где, правда, все еще шла борьба за право быть кукловодом? Никто не догадывался об истинных отношениях двух женщин, никому не приходило в голову, что советы Суан отнюдь не были советами завистницы. Суан сносила насмешки и жалость с угрюмой покорностью, заставляя всех верить, будто случившееся изменило ее нрав в той же степени, что и внешность. Эту веру надлежало поддерживать: в противном случае Романда, Лилейн, а скорее всего, и остальные восседающие нашли бы способ избавить Эгвейн от Суан – и от ее советов.

Холод обжег щеки и забрался под плащ: шерстяная сорочка грела не намного лучше, чем тонюсенький шелк Халимы. Даже в толстых чулках и крепких кожаных башмаках девушка чувствовала себя так, будто вышла из палатки босая. Морозный воздух пощипывал уши, несмотря на густую меховую опушку капюшона. Отчаянно хотелось спать, и все внутренние силы уходили на то, чтобы не зевать и не обращать внимания на стужу.

По небу бежали облака, и лунные тени скользили по устилавшему землю белоснежному покрову – гладкой простыне, прорванной низенькими холмиками палаток и более высокими холмами крытых парусиной фургонов, стоявших сейчас вместо колес на длинных деревянных полозьях. Многие фургоны не отгоняли в сторону от палаток, а оставляли там, где разгружали: было бы слишком жестоко заставлять утомленных дневным переходом возниц проделывать лишнюю работу. Ничто, кроме бледных, скользящих теней, не двигалось, никто не появлялся на протоптанных в снегу тропах. В лагере царила тишина, столь глубокая, что Эгвейн не хотелось ее нарушать.

– Ну, что у тебя? – спросила она, осторожно покосившись на палатку своих служанок – Чезы, Мери и Селейм. Там было так же темно и тихо, как и повсюду. Усталость накрыла стоянку подобно одеялу, столь же толстому, как и снежный покров. – Надеюсь, не еще одно открытие, вроде Родни?

Эгвейн тут же раздраженно щелкнула языком. Она не позволила бы себе подобного тона, не вымотай ее долгие морозные дни, проведенные в седле, и ночи без настоящего сна.