— И все же подвиги достойны воздаяния. И если Александрийский бей понял это, то я, — Наполеон запнулся и поправил себя, — то Республика и подавно не может быть неблагодарной к столь храброму и деятельному воину.

— Премного, знаете ли, ей благодарен! — оскалился Лис. — Это ж небось сам гражданин Баррас оторвется от междуножья очередной светской…э-э-э…львицы, шоб пожать мне руку и толкнуть прочувственную речь. Я растроган и умилен до глубины того, шо было, пока не отменили душу. Щас, дух переведу и побегу лить слезы, сморкаясь в трофейный бейский флаг.

— Иронизируешь?

— Та шо вы такое говорите, мой генерал? Я ж месяц потом руку мыть не буду. Ведь сам господин Баррас… — Лис закатил глаза и тут же, меняя настроение, поглядел на Бонапарта. — О, а можно я вас в память о походе буду продолжать звать камердинером?

Маленький корсиканец вспыхнул.

— Капитан д’Орбиньяк! — процедил он, меняясь в лице. — Надеюсь, в Париже я смогу приветствовать вас полковником. Но, строго между нами, месье, я требую забыть об этой злополучной хитрости, к которой нас побудила, как мы оба знаем, лишь настоятельная военная необходимость.

— Да я шо? — Сергей выставил перед собой ладони оградительным жестом. — Я ж все понимаю: субординация, пропаганда, все такое. Я, допустим, если бы и рассказал эту забавную историю, то разве что внукам у камина под Рождество после хорошей чаши пунша. И те бы, как Бог свят, подняли старика на смех. Меня другое угнетает. Вот прибудем мы щас в столицу, выйдет гражданин Баррас в окружении прочих директоров на крыльцо, глянет на вас этак высокомерно: ты хорошо поработал, мой мальчик! Возьми на полке сдобный пирожок! И станете вы, мой генерал, для него все тем же камердинером. Хотя уж это ни в коей мере не вызвано настоятельной военной необходимостью. Впрочем, быть может, называть он вас так не станет. Звание какое-нибудь придумает, вроде «генеральный генерал», шпагу специально для вас камешками украсит, но только сути дела это все равно не меняет. Вчера он вас за каким-то… золотым руном в Египет послал, шоб вы ему глаза не мозолили. А завтра что? В Россию, белых медведей пасти?! Раз в жару выжили, может, хоть морозы добьют…

— Молчи! — Наполеон хлопком закрыл подзорную трубу.

— А, точно-точно, виноват, дурак, исправлюсь! Длинный язык, гильотина… Не подумавши ляпнул.

— Ты что же, — пристально глядя на новоиспеченного капитана, негромко заговорил, почти зашипел Бонапарт, — полагаешь, я меньше тебя вижу, что зажравшиеся болтуны в Париже губят Францию?! Что им опасен всякий ум, яркий и самостоятельный, что они превратили слова о свободе, равенстве и братстве в пустое заклинание, которым силятся усыпить сограждан, лишить их воли и предать врагу?