Тропа, змейкой тянувшаяся вдоль лесистой долины, вела к седловине меж двух холмов. Поднявшись на нее, я заметил впереди дерево не меньше двух пядей в толщину, разорванное (именно так показалось мне с виду) напополам на высоте моих глаз. На оконечностях пня и поваленного ствола – излохмаченных, расщепленных – не нашлось ни единого гладкого затеса от топора. Пройдя еще две-три лиги, подобных деревьев я насчитал несколько дюжин. Судя по полному отсутствию на поваленных их половинах листьев, а порой и коры, и юных побегов, выпущенных пнями, урон лесу был нанесен не меньше года назад.

Наконец тропа вывела меня к настоящей дороге – из тех, о которых я слышал, но никогда не ходил ими (не считая заброшенных, пришедших в упадок), почти такой же, как старая дорога за Несской Стеной, охранявшаяся патрулем уланов, где мне и Ионе пришлось разлучиться с доктором Талосом, Бальдандерсом, Иолентой и Доркас. К чему я вовсе не был готов – так это к клубившимся над нею тучами пыли, а еще к тому, что на ней не росло ни былинки, хотя шириной она превосходила большинство городских улиц.

Иного выбора, кроме как следовать дальше ею, мне не представилось: по бокам от дороги плотной стеной высился лес, а меж деревьев все сплошь заросло густыми кустами. Поначалу я, вспомнив пламенеющие пики уланов, не на шутку перепугался, однако закон, запрещающий пользование дорогами, здесь, вполне возможно, утрачивал силу, иначе откуда на этой дороге столько следов и прочих признаков оживленного движения? Рассудив так, я двинулся дальше, а вскоре, услышав позади голоса и мерный топот множества ног, всего-навсего отступил на шажок-другой в лес и, даже не думая прятаться, принялся разглядывать проходящую мимо колонну.

Первым следовал офицер верхом на великолепном, иссиня-пепельной масти дестрие с длинными, неподрезанными клыками, инкрустированными бирюзой – в цвет собственного барда и рукояти эстока хозяина. За офицером пешим порядком следовали антепиланы тяжелой пехоты, широкоплечие, тонкие в талии, с безучастными лицами, покрытыми бронзой загара. Вооружены они были кто трезубой корсекой, кто бердышом-демилюном, кто вульжем с тяжелым клинком. Столь разношерстное оружие вкупе с определенными расхождениями в знаках различия и амуниции, на мой взгляд, свидетельствовало, что их мора сформирована на скорую руку из остатков прочих воинских частей. Но если и так, пережитые сражения, очевидно, ничуть не нарушили их флегматического расположения духа. Шли они – общим счетом около четырех тысяч человек – без малейшего волнения, без неохоты, без каких-либо признаков усталости, непринужденно, но не расхлябанно, и в ногу шагали легко, привычно.