Стоило ему встать перед нами, у небольшого столика, сразу же чувствовалось: он знает о той, кто стоит позади. Смотрел он прямо вперед, головой никогда не вертел, почти не шевелил плечами, а обращался не столько к нам, сколько к ней, к неведомой слушательнице.

– Я приложил все усилия, дабы вложить в ваши мальчишечьи головы основы науки учиться. Из этих семян в умах ваших вырастут, расцветут могучие деревья. Взгляни на свою «Q», Севериан. Сия буква должна быть округла, полна, словно лицо счастливого, довольного жизнью мальчишки, а тут одна щека ввалилась, подобно твоим собственным. Мальчики! Всем вам не раз доводилось видеть, как мозг спинной, стремясь ввысь, к кульминационному завершению, становится шире и распускается мириадами извилин головного мозга, а здесь у нас что? Одна щека кругла, другая съежилась, ссохлась, как от ожога!

Дрожащие пальцы наставника потянулись к грифельному карандашу, но карандаш, ускользнув, откатился к краю столика и с дробным сухим стуком упал на пол. Наклоняться за ним мастер Мальрубий не стал – думаю, из опасений, нагнувшись, мельком увидеть незримую спутницу.

– В стараниях укоренить сии семена в головах учеников нашей гильдии я, мальчики, провел большую часть жизни и некоторых успехов добился, однако счет им весьма невелик. Был тут у нас один мальчик, но он… он…

Шагнув к иллюминатору, мастер Мальрубий сплюнул наружу, а я, сидевший совсем рядом, сумел разглядеть в слюне наставника причудливые вкрапления свежей крови. Тут мне и сделалось ясно, отчего я не вижу мрачной (ибо смерть, как известно, цветом темнее сажи) спутницы престарелого мастера: обреталась она в его собственном теле, в груди.

Чуть раньше я обнаружил, что смерть в новом виде, приняв облик войны, вполне способна внушить мне ужас, хотя прежние ее обличья меня давно не пугали, а сейчас на собственной шкуре прочувствовал способность телесной немощи порождать в душе страх и безысходность, несомненно, терзавшие в свое время дряхлеющего учителя. Сознание то пробуждалось, то угасало…

Сознание то угасало, то пробуждалось, подобно капризным весенним ветрам, и я, столь часто с трудом засыпавший под натиском теней-воспоминаний, что осаждали меня, не давая уснуть, ныне изо всех сил, будто мальчишка, до последнего старающийся удержать в воздухе то и дело клюющий носом бумажный змей, боролся со сном. Порой я забывал обо всем, кроме израненного тела. Рана в ноге, которую я в момент получения не почувствовал и без труда терпел боль от ожога после того, как ее перевязала Дария, пульсировала подобно рокоту Барабанной Башни в день солнцестояния, неотвязно сопутствовала всем моим мыслям. Полагая, будто, как ни повернусь, лежу на поврежденной ноге, я то и дело ворочался с боку на бок.