— Валяй, — вяло согласился Шалугин, — только давай на ходу, а то мы уже в жутком цейтноте.

Он допил остатки воды, бросил пустую бутылку в кусты, и мы тронулись в путь, углубляясь в сумрачный, пахнущий мхом подлесок.

— Не пойму, почему Вы решили воевать с Гоффманом в одиночку? — вернулся я к своему вопросу. — Ведь то, что происходит здесь, на острове, касается не только вас лично. Можно же было вызвать федералов.

— Федералов вызвать, — не оборачиваясь, повторил Шалугин. — Так ведь они же меня и продали с потрохами.

— Как так продали? — не понял я.

— Как? — Шалугин резко обернулся и я чуть было не налетел на него в темноте. — Про нас с полковником ни одна собака не должна была знать. Зря что ли нас по всей стране прятали пять-

десят лет! И вдруг ко мне является Гюнтер собственной персоной с предложением о сотрудничестве. Послал я его, конечно. Он за ствол. Сцепились. Гюнтер боец крепкий. Не смог я его тогда взять. До сих пор казнюсь. Я тут же Георгию Аркадьевичу звонить. Так, мол, и так. Не поверил старик. Откуда, дескать, Гоффману знать мой адрес? А через пару дней полковника Знамина не стало. Так какие же мне выводы делать, если никто, кроме особого отдела КГБ, о нашем существовании и знать-то не знал? Сдали нас. Своя же контора сдала. Да что нас! Ты посмотри, что на острове делается! А ведь это зона особой секретности и карантина здесь никто не снимал.

— Но ведь столько лет прошло, — попытался я возразить, — может, зря вы так?

— Лет? Эх, парень, да под этими скалами лежит такое, что и через тысячи лет рвануть сможет. Про Апокалипсис слышал, конечно? Так вот, если конец света когда-нибудь и начнётся, то начнётся он отсюда, с этого самого острова. Ладно, — сказал он вдруг как-то устало, — пойдём. Пока совсем не рассвело, надо до места добраться. А там всё и сам увидишь.

Мы снова углубились в подлесок. Теперь шли молча, лавируя между белеющими в сумраке

берёзками. Под ноги всё чаще стали попадать камни, и я то и дело спотыкался о них. Шалугин

шёл впереди уверенно, как танк, и у меня даже возникло подозрение, что он видит в темноте.

Где-то справа от нас слышался ручей, о котором говорил Шалугин. Тот самый, с живой водой.

Он почти не петлял в зарослях, и мы всё время держались направления на север. Навстречу дул

бодрый морской ветерок и пробирал до костей. Пока мы бегали от погони, холод как-то не ощущался, не до него было. Теперь же, оставшись в одной футболке, я дрожал как эпилептик в момент припадка.

Заметив мои страдания, Шалугин посочувствовал:

— Что, холодно? Надо было камуфляж снять с охранника. Сейчас бы не трясся.