Филипп всегда любил театр во всех его проявлениях, но трепетал перед моноспектаклями. Способность артиста играть моноспектакль он ценил превыше всего, и когда в городе проходил ежегодный фестиваль самым тяжелым испытанием для Филиппа было сделать выбор между одним из двух спектаклей, которые начинались одновременно на разных площадках.

Как-то раз, сидя за кружкой пива, он завел дискуссию о театре в русло моноспектаклей. Филипп обычно предпочитал обходить эту тему стороной, не зная отношение собеседника к данному виду театрального искусства. В прошлом, ему приходилось выслушивать мнения людей, которые говорили о серости и пресности природы таких спектаклей, а самих актеров называли эгоистами и нарциссами. Слышать ему это было крайне неприятно, и, не желая вступать в бессмысленную полемику, он навсегда закрывал эту тему в общении с этими людьми. На этот же раз, распознав нескрываемый интерес друзей к одному из недавно посещенных моноспектаклей, он решил поделиться своим восприятием. Уже через несколько минут после открытия темы Филипп пребывал в эйфории и, по обыкновению, уставился куда-то в бесконечность, не переставая при этом общаться с сидящими рядом друзьями. Он будто считывал с никем не видимого телесуфлера бегущий текст, который и не думал завершаться, но читать который было наслаждением как для чтеца, так и для слушателей.

— В моноспектакле внимание зрителя постоянно приковано к тебе. У тебя не будет ни доли секунды на передышку, если ты вдруг устанешь, и никто из труппы не сможет поддержать тебя, если ты вдруг дашь сбой. Но именно тобой будут восхищаться зрители, и именно о тебе будут они говорить, когда выйдут из зала наружу, так и не рискнув пройти за кулисы, подойти к тебе и поздравить с премьерой, о чем будут сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Читая, если можно так выразиться, свой текст, Филипп словно сам играл свой здесь и сейчас создаваемый спектакль. Ему не нужно было заранее учить свою роль — он был самим собой. Его не волновало, не перекосилась ли та или иная деталь одежды. Ему не нужно было беспокоиться о том, сколько у него было зрителей, как был установлен свет, какая звучала музыка. Он просто рассказывал свое понимание одного из бесчисленного числа чудес, существовавших на свете.

— В традиционном спектакле мы взаимодействуем друг с другом. Мы играем. Мы лишь играем, а зритель сопереживает нам, если у нас получается это делать хорошо. Заканчивается спектакль — заканчивается этот момент, и мы расходимся по своим углам, и никто не думает о том, куда идет актер после спектакля. Может быть он сейчас базарит с бухгалтером, который вдруг сообщил о том, что ждать месячной выплаты им придется еще две-три недели. Хотя, может быть он в окружении нескольких явных и двух тайных поклонниц входит сейчас в один из элитных ресторанов, уже прокручивая в своих мыслях возможные варианты того, с кем именно и где он окажется часа через два. Или же может он только что опоздал на последний поезд метро, и дома ему быть через полчаса уже не суждено. Кто знает, может быть он, заглушая табачным дымом приторный запах грима и опрокидывая очередной стакан с шотландским виски, снова и снова проговаривает текст своего монолога из Шекспира, который въелся ему в мозг и лишь сейчас раскрылся перед ним в полную силу, показывая, насколько тщетна вся эта мирская суета, и придавая смысл одному лишь разумному решению: обменять оставшиеся карманные деньги на эти сигареты и этот виски. Но история, рассказанная им во время спектакля, продолжает оставаться с каждым из тех, кто ее услышал.