— «Заложное дитя». Якорь Хозяина Места. Тот, кто держит его в этом мире.
— Я опять ничего не понял…
— Помнишь легенду про князя-рыбака? Так вот, на самом деле ему отрубила пальцы не жена, а дочь. Её обманули, ей манипулировали, её убедили, что так будет лучше для всех. Ей было шестнадцать, она очень любила отца, искренне считала, что отказ от битвы спасёт и его, и город. Город пал, все были убиты, искалеченный отец не смог её защитить, она погибла, упав с обрушившейся башни на обломки частокола. Горечь предательства, отчаяние и одиночество замкнули судьбу в кольцо. Князь стал Рыбаком, дочь — его нейкой. С тех пор его дочь рождается, живёт и умирает в Стрежеве, он любит её и страдает. Сила этого страдания делает город тем, что он есть.
— Это ведь ты, да? — осенило меня.
— Я этого не знала. Я никогда не знаю. Но он хотел увидеть внучку.
***
— Ну, здравствуй, зятёк!
Рыбак держит чашку с чаем тремя оставшимися на правой руке пальцами и выглядит очень обычно. Мужчина под шестьдесят, седой, с обветренным загорелым лицом, в потёртых грязноватых джинсах. На закатанном рукаве фланелевой клетчатой рубашки присохла чешуя. На ногах носки, левый продран на пальце. Заметив мой взгляд, Рыбак хмыкнул и убрал ноги под стол.
— Плесни своему творцу чайку, милое дитя, что за разговор без чая?
— Я селф-мейд-вуман! — фыркнула недовольно Нетта, но подала мне старую чашку с цветочным орнаментом.
Чай чёрный, без сахара, крепкий, горький, с ароматом детства. Такой пил отец. Я тогда предпочитал сладкий с молоком, но некоторые вещи надо любить именно за горечь.
— Спасибо за внучку, зятёк. Этого знаешь? — ткнул пальцем в Эдуарда.
Тот сидит на табуреточке чуть в стороне, грызёт печенье, его кружка стоит на подоконнике. Вид имеет смиренный, но, кажется, недовольный.
— Знакомы.
— Не нравится он тебе?
— Да не особо.
— Отцам никогда ухажёры не нравятся. Я от тебя тоже не в восторге. Не решай в сердцах.
— Ладно, — не стал спорить я. Послать женишка на хрен я и потом смогу.
— Ты это оставь, — повернулся он к Эдуарду. — Не выйдет из тебя Хозяина.