— Как вы считаете, мы могли бы воздержаться от вопросов хотя бы на десять минут? Мне сейчас очень о многом надо подумать.

Литтлуэй: — О чем, если не секрет?

Пациентка: — О своей жизни. У меня никогда не получалось толком подумать. Так много всегда эмоций. А сейчас я как бы освободилась, все равно что на каникулах: куда хочу, туда и иду, и никто не остановит. Хочу использовать возможность побродить налегке.

Секунду спустя она, не дожидаясь ответа, добавила:

— Все равно что получить десять минут на приборку бардака, который понаделала за целую жизнь.

Мы спросили, будет ли она отвечать на вопросы дальше, после того как получит свои десять минут; показали, как пользоваться реостатом на случай, если вдруг возникнет дискомфорт, и, отойдя на несколько футов, повели между собой негромкий разговор. Хонор Вайсс отрешенно застыла, словно нас с Литтлуэем в комнате не было вообще.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Через тридцать семь с половиной девушка подняла глава и сказала:

— Извините. Я веду себя как эгоистка.

Мы уверили, что все в порядке. Я осведомился о ее самочувствии.

— Что-то, боюсь, в сон клонит, — призналась она.

— У вас не сложилось впечатления, что мысли отнимают много умственной энергии?

— Не сказать чтобы. Не очень на то похоже. Это такой самозаряжающий процесс. Только я к нему не привыкла.

Литтлуэй: — Когда вы рассчитываете остановиться?

Пациентка: — Минут через пять, если не возражаете.

Литтлуэй: — Я понимаю, вам очень непросто описать свое теперешнее умственное состояние. Но, может, все-таки попытаетесь?

Пациентка: — Попытаюсь. Только суть здесь на самом деле не в описании. Это не принципиально. Важно то, что я сейчас сознаю.

Я: — Что вы сознаете?

Пациентка: — Что-то, о чем я всегда знала и во что мне верилось… Проще всего, наверное, будет сказать: поэты во все времена были правы. Я всегда любила музыку, поэзию, живопись, только на самом деле никак не понимала, что же они пытаются до меня донести. А донести они пытались вот что: в конечном счете именно большое, а не малое сохраняет достоверность (за этим последовала примерно минутная пауза). Это же все, наверное, ужасно просто. Люди — по крайней мере, подобные мне — действительно бьются над ответом, стоит ли все оно того; есть ли и вправду какой-то прок от поэзии и музыки или это все так, подслащенная оболочка пилюли. Но мы всегда так безнадежно втянуты в круговерть обыденщины, что возможность толком рассудить так никогда и не появляется. Обыденщина загораживает вид. Великие поэты — они как оптимисты, которые без устали твердят: лучшие времена грядут. А мы в глубине души им не верим… Поэтому рутина тянет нас вниз, и хочется умереть, чтобы тебя не стало.