— Вы можете описать, что с вами происходит? — спросил я у Лонгстрита.
— Нет.
— Вы сказали, что нашли тот кусочек сплава. Что вы имели в виду?
Лонгстрит сделал нетвердую попытку поднять к лицу руки, надежно зафиксированные манжетами подлокотников.
— Он вот он, здесь. Угнездился в этой передней части… Как там она у вас: полушарие?
Литтлуэй:
— Какое он производит ощущение?
— Не могу описать. Я раскрываюсь.
— Каким образом?
Лонгстрит лишь улыбнулся — жалостливо, и без какого-либо высокомерия. Он мог лишь снисходительно нам сочувствовать, что до нас, мол, не доходит сокровенная суть его ощущения.
Дыхание Лонгстрита сделалось удивительно спокойным и ровным, а там и вообще еле уловимым, хотя он и был в полном сознании. Наши вопросы он игнорировал. Лишь когда Литтлуэй несколько раз повторил: «Что вы видите?», коротко отозвался:
— То же, что и вы.
Он жестом велел подкатить тележку, на которой находился реостат. Литтлуэй заколебался, но я выполнил эту просьбу. Лонгстрит, оказывается, хотел лишь убавить ток. Так он просидел с четверть часа, снизив ток до минимума — настолько, что частота «вспышек» была едва ли больше одной за пару секунд.
Затем он вновь попытался прибавить ток, но крупно вздрогнул, как от непомерно сильного удара, и свел его вообще на нет.
— Выньте эти штуковины у меня из головы.
Все это мы сделали, отверстия в черепе заклеили лейкопластырем и препроводили Лонгстрита на кресло. Лицо у него за этот короткий промежуток смягчилось; теперь оно выражало глубокую печаль. Минут десять мы дали Лонгстриту отдохнуть, не донимая вопросами.
— Забавная штука. А то все как-то не доходило.
После этого мы не могли добиться от него никакой внятности. Он стал вялым, глаза осоловели, и с явным облегчением согласился, когда ему было предложено перебраться в постель. Не успели прийти санитары с носилками, как он уже спал, тихонько похрапывая.
— Но как, черт возьми, такое могло произойти? — растерянно спросил Литтлуэй.
— У меня лишь одно предположение, — сказал я. — Тот кусочек проник каким-то образом в кору передних долей.