Хонор Вайсс была более подвержена эмоциям, чем Лонгстрит; глаза у нее наполнились слезами. Однако спустя несколько секунд она вроде бы овладела собой. Лицо постепенно исполнилось уже досконально знакомой сосредоточенности и углубленного покоя. Первое, что она произнесла, это:

— Спасибо. — И затем: — Почему вы не испытаете это на себе?

— Мы собираемся, — сказал я.

— Хорошо. Вы этого заслуживаете.

Мы задавали ей дежурные вопросы. Хонор Вайсс отвечала вежливо, но в голосе свозила скука.

Она спросила:

— Где это? — И когда мы переспросили, что именно, уточнила: — Это. Вы же что-то сюда поместили, я чувствую. (О сплаве Нойманна мы не говорили ей ни слова.)

Литтлуэй задал вопрос:

— Как бы вы описали то, что сейчас происходит?

Пациентка: — Я стала живее … Я никогда еще не чувствовала себя такой живой.

Литтлуэй: — Улучшилась ли у вас от этого память? Можете ли вы вспомнить свое детство, например?

Пациентка: — Если захочу. Только на самом деле не очень хочу. У меня есть о чем вспомнить помимо этого.

Я: — Что вы думаете о своей попытке самоубийства в прошлом месяце?

Пациентка: — Я спала.

Я: — В каком смысле?

Пациентка (с плохо скрываемым нетерпением): — Как у лунатиков. Все равно что те пловцы в подводном балете.

В этом месте она задала несколько вопросов относительно операции, на которые мы без утайки ответили. Затем она сказала: