— Да ну?

— Я привыкла. Мне кота достаточно. На нем можно в шахматы играть. А нового заведу синего в горошек. Лет через пять могу родить для себя. Хотя ребенка можно и усыновить. Это даже поощряется. Например, мулата или черненького. А может, встречу все-таки своего принца. Не хотела тебя обидеть. Ты чудесный человек. Я желаю тебе всего добра на свете. Но для тебя лучше перестать жить иллюзиями. Ты существуешь в мире байтов, со своими машинками. Общайся с людьми и будешь лучше их понимать. Больше проводи времени в компании, помогай друзьям и близким. И, поверь, ты еще найдешь себе нормальную женщину.

— А если мне никто не нужен, кроме тебя?

— Врешь. Никогда не замечала за тобой такого. Я бы почувствовала. Я видела, что интересна тебе, но не более. Поэтому ты обманываешь. Я только не знаю, зачем. Но предположу, что в тебе говорит не любовь, а упрямство и гордыня.

— Другую? — он словно взвесил это слово на весах. — Уже были. Но я не чувствую к ним ничего. Да и все они как с фабрики клонов.

— Рихтер тоже так говорил.

— Не упоминай о нем.

— Это не из-за него, — сказала Эшли. — Между мной и Максом все кончено. И не из-за того, кто был после него. Хоть я и не обязана тебе это говорить. Я просто хочу быть собой.

— Я думал, что ты не такая как все.

— Такая же. Борись со своей гордыней. Даже самый золотой человек не имеет прав на другого. А в любви нет справедливости.

— Гордыней? — Синохара повторил за ней возвышенное слово ”arrogance”. — Возможно. Я не христианин и не считаю ее грехом. Я по происхождению синтоист, а по сути — агностик. Может, я вообще ударюсь в буддизм. А что если мы все — всего лишь сон одного из нас, который вспоминает свою прошлую жизнь на Земле?

Взгляд Эшли на секунду стал отсутствующим. Видимо, она проверяла сеть.

— Извини. Сообщение, приходило… про распродажу. Но я вылечилась от шопинга. Так вот? На чем мы остановились? Ах да! Две трети моих подруг за тридцать так живут. С котами, игуанами… или роботами. А из тех, кто старше — даже больше. Молодые по молодости обжигаются, но потом тоже приходят к выводу, что лучше одной или одному. Я говорю о среднем классе, а не о тех, кто беременеет в шестнадцать под наркотиками. Маргиналы и мигранты живут проще. А у высших классов и истеблишмента другие проблемы, не как у среднего. Им приходится детей заводить, ведь надо обеспечить преемственность капиталов. Они пока еще смертные. Но и там ценят свободу и пытаются от этого откосить. Но к их услугам любая прислуга, любые помощники. И суррогатные матери тоже.

— Понимаю, — произнес Гарольд, допивая чай и ставя чашку на блюдце. — У меня есть одна подруга. Она постоянно говорит, что хотела бы иметь детей. При этом она не дура. Понимает меня так хорошо, будто знает с рождения. Дает советы. Но я не люблю ее. Мне она кажется слишком холодной… и, ха-ха, какой-то бесчеловечной. Мы с ней друзья, не более. Потому что нравишься мне именно ты.