Когда держишь какой-нибудь инструмент, нельзя об этом забывать. Иначе случается… То, что случается.

Удар был точечный. И точный. Прямо под пышную грудь.

Не думаю, что напор воды был достаточно сильный, чтобы сбить Долорес с ног: скорее, упала от неожиданности. Показав всему двору кружева… м… Она что, носит панталоны? В такую жару?

– Сеньора!

От моей руки начальница зло отмахнулась. Поднялась сама, вымокшая, растрепанная, разъяренная.

– Я тебе это припомню, Ллузи! Крепко-накрепко!

– Да в чем дело-то было?

Все, ни слова больше, одни жесты. Как у регулировщика. И удаление восвояси, с гордо поднятой головой и обещанием казней египетских любому, кто посмеет посмотреть в её сторону.

– Сеньор Франсиско Ллузи?

Когда моечный аппарат стараниями Хозе затих, стало понятно: в ушах вовсе не звенело. Голос такой был у паренька в форменной курточке курьерской службы.

– Да.

– Распишитесь в получении!

Конверт был маленьким. Даже поменьше того, что сенатор вручил тогда Лил в лимузине. На габариты визитки. Собственно, внутри она самая и обнаружилась. Знакомая до боли.

Пластиковый прямоугольник с мерцающей голограммой. Личная печать сенатора Санта-Озы. А на обратной стороне – несколько слов, написанных от руки. Его почерком.

– Это чего такое?

Хорошо, что я выше Хозе по меньшей мере на голову: коротышке через моё плечо не заглянуть.

– Неважно.

– Любовная записочка? А от кого? Я угадаю? От той горячей сеньоры?

– Угу.

– Ну ты силен!