Стучали. Прямо-таки грохотали. Джон проснулся.

Спал он теперь подолгу. Даже слишком.

Заплывший после побоев правый глаз все не открывался, а вот левому предстала камера, залитая ярким светом. Иссиня-белым, ослепительным светом, не гасшим ни на миг. В первую неделю Джон как только не пытался разбить лампы, но до потолка было не допрыгнуть – эх, где теперь лунная одна шестая «же»! – да и кандалы бы не позволили.

Грохот надвигался. Вдоль дверей шел тюремщик и по каждой бил дубинкой. Видать, Усач – так Джон прозвал его про себя. Не очень, Карри лучше: молчун и не третирует. Самые отбитые – Чеснок и Партак. Побьют от нечего делать или окатят ледяной водой.

От одной мысли Джон поежился и приобнял себя за плечи. Куда его привезли? Летели невозможно долго, часов двенадцать, если не больше. Всю дорогу с головы не снимали мешка, но на аэродроме пахло морем и тропиками, и асфальт жег голые пятки.

Значит, двенадцатичасовой перелет с Карибов. Африка? Остров в Тихом океане? Или где-то ближе к Индийскому?

И раз тюрьма в тропиках, гадал Джон в сотый раз, почему в камере так зябко? Морально добивают холодным воздухом или просто так построили?

Кисти и запястья ныли. Они без кровоподтеков, в отличие от плеч и ног, но суставы все равно ломило. Временами Джон только и мечтал, что о болеутоляющем. Да что там временами – постоянно!

Грохот стих. Джон направил видящий глаз на дверь, где сквозь окошко из армированного стекла смотрел Усач. Открылась амбразура, на полку лег поднос с едой.

Раньше Усач после этого сразу удалялся, но сегодня вдруг заговорил.

– На суд не надейся. С третьего уровня не выйти.

Джон сверлил его глазом. Каменное выражение, держать каменное выражение…

Удержал.

– Что молчишь? Ты тут навсегда, уясни. До смерти. – Он с выгнутой бровью подождал ответа.

Джон против воли открыл рот – и в тот же миг себя мысленно обругал.

– За мной придут, – вырвалось у него вполголоса.

– Что?

Он задрал голову.

– За мной придут!

Усач с улыбкой покачал головой.