От Марины начали доноситься всхлипы. Она бросила на Кёна слезливый умоляющий взгляд, который был похлеще пули в сердце. Девушка как бы просила: «спаси меня».

Кён впервые в своей жизни испытывал такое подавляющее чувство вины. Будто на душу скинули целую гору. Девушку, которую без преувеличения можно назвать святой, забирают из-за него обратно в постель к сморщенному старику, будто мышку ведут в мышеловку.

Парень мгновенно достал звукопередатчик, недавно полученный от Флица, и приказал Юноне немедленно прийти к выходу из особняка. Только Юнона властна над Флицем… Она не даст ему обидеть подругу, наверное. Разногласия оставим на потом.

Флиц продолжал неумолимо тащить плачущую к выходу.

«Хватит реветь, дура. Я же тебя не бить буду. Просто немного накажу за то, что ты меня чуть не погубила своим опрометчивым поступком.»

Она — его счастье, пусть плачет сколько угодно, но он больше не позволит себе упустить её.

Марина не желала возвращаться. Ей вновь придётся удовлетворять противного, мерзкого старика в постели… Делать все эти грязные вещи, прислуживать, надевать сексуальные вещи, когда он того захочет… Одни лишь воспоминания об этом вызывали щемящую боль в сердце, а возразить ему она до сих пор не могла… Он — её хозяин. Смелости не было идти против столь грозного во всех смыслах человека.

Троица подходила к порогу.

Кён уже хотел сказать что-нибудь Флицу, чтобы задержать его хоть на пару секунд, но необходимость в этом отпала. Наконец пришла Юнона, и представшая перед ней картина вовсе не обрадовала юную госпожу: лысый, но с виду целый и невредимый раб холодно смотрит ей в глаза, а её подругу куда-то уводит знакомый надоедливый старикашка.

Юнона с Кёном пристально смотрели друг на друга. Казалось, между ними чуть ли не стреляли искры.

Парень уже подумал, что мисс не так-то уж и дорожит подругой, но дальше произошло нечто из ряда вон выходящее… Юнона подошла к нему на расстояние вытянутой руки и слегка опустила голову. Очевидно, в жесте мольбы.

Не сложно догадаться, что она просит его снять цепи приказов, чтобы спасти Марину. Ограничение инициативы, тембра и тона голоса, проявление эмоций… Всё это попросту не даёт ей никакой возможность добиться желаемого.

Кён удивленно приподнял брови, внутренне же совершенно обалдев. Есть в этой твари хоть что-то святое… Видимо, и у надменной садистки, презирающей низы общества, есть что защищать.

Он приблизился к её уху и прошептал:

«Пожалуйста, используй всё, чтобы спасти Марину, не вовлекая в это меня.»

В ту же секунду Юнона разъяренной фурией рванула к старику с чуть ли не боевым криком: