— Ясно, сэр.

— Полковник крайне умен, и он будет настороже. Сосредоточься на людях из его окружения. И разумеется, никаких чересчур прямолинейных действий.

— Слушаюсь, сэр. — Андреас позволил себе лишь едва заметный намек на разочарование.

— Кроме того, тебя, вполне возможно, скоро будет ждать другое поручение. Как скоро — зависит от состояния здоровья его величества.

— Есть мелкие шайки заговорщиков — и их немало, — которые намереваются воспользоваться неизбежным замешательством. Разумеется, мы уже внедрили к ним своих агентов, и особой опасности эти шайки не представляют. Тем не менее два-три хорошо рассчитанных исчезновения должны внушить им страх перед господом. — «Или перед Последним Герцогом, — мысленно добавил он. — Так даже лучше». — Позаботься, чтобы твои люди были наготове.

— Так точно, сэр.

— На этом все. Ступай.

Андреас тенью выскользнул из кабинета. Орланко окинул взглядом стопку донесений, поправил очки и снял скрепку с верхней пачки бумаг.

Никто не в состоянии был понять, насколько трудна его работа. Держа город в узде, герцог порой чувствовал, будто пытается усидеть на спине буйного жеребца. Да, обо всех мало-мальски важных событиях он узнавал даже раньше, чем они случались; да, стоило прошептать имя, и Андреас либо кто-то другой из когорты «Андреасов» затолкал бы его носителя в тюремную камеру, где тот и остался бы до конца своих дней. Однако же, трезво рассуждая, что в этом проку? На всех тюрем не хватит. Нет, задача Орланко была куда сложнее: добиться, чтобы люди возвели темницу в собственном сознании, создали ее из своих же страхов, сами себя в ней заперли и выбросили ключ. Герцог трудился над этой задачей много лет и, хотелось бы думать, добился недурных результатов. В том числе и благодаря «черным шинелям». Кто-то пропал без вести, чей-то труп всплыл в реке — все эти случаи лишь подливали масла в огонь. Страх населял любую тень зловещими фигурами в черном — при том что у герцога просто не было возможности содержать такую прорву агентов.

Заговоров Орланко не боялся. Ни один заговор не способен пережить разоблачения и казни, а уж в том и в другом герцогу не было равных. Однако он с давних пор научился чувствовать настроение города, как если бы тот являлся единым организмом. Порой — когда люди были сыты и счастливы — город пребывал в сонном благодушии, но едва наступали худые времена, этот гигантский зверь становился нервозен и раздражителен, от малейшего толчка ударялся в ярость или панику. И кончина монарха — именно такой случай.