– Ты знаешь эту песню? – пробормотала Три Саргасс. Махит кивнула. Она довольно неплохо помнила слова. – Хорошо. Посмотрим, будет ли их рвать, когда и мы начнем производить гулкие волны.

Махит давно не пела ни с кем на пару. Поэзия была другим делом. Она могла читать, могла декламировать, но петь она не умела: не было ни привычки, ни склонности. Пение несло в себе странную интимность, неожиданную для Махит. Они должны были дышать вместе, должны были настроиться на одну частоту. Все это время инородцы смотрели на них, бесстрастно и оценивающе, а их убийственные когти спокойно висели по бокам. Их не рвало. Махит радовалась; она не хотела почувствовать прикосновения потенциально токсичного инородца к своей коже – а стояла слишком близко. Пахло от них, как от животных, и чем-то еще – сухим и растительным, такого она прежде не чувствовала.

Песня была долгой – похоронная поэма. Махит продолжала тяжело дышать, даже когда пение закончилось. Жар разрывал ее легкие, горло саднило. Она сделала глотательное движение, но слюны, чтобы смочить рот, не было.

Стоявший слева инородец произвел низкий напевный звук, каких Махит не слышала никогда прежде. Звук был металлический, машинно-плавный, как у синтезатора, но, очевидно, органический. От этого звука Махит испытала боль в груди, словно ее сердце бесконтрольно пустилось вскачь. Инородец с другой стороны подошел на два размашистых шага ближе к ним, и теперь она знала наверняка, как быстро колотится ее сердце, знакомый мгновенный приток адреналина и утробный страх. Она боялась упасть в обморок или закричать. Плечо Три Саргасс потерлось о ее плечо. Их обеих трясло.

<Прекрати. Успокойся. Если ты умрешь, то умрешь оттого, что эти ребята выпотрошат тебя, а не по какой другой причине>.

Искандр был ее бальзамом, ясным, безопасным местом в разуме, чем-то, принадлежащим ей… как и внезапный прилив дрожащего тепла, хлынувшего в ее тело. Имаго снова играл с ее эндокринной реакцией, но сейчас она испытывала благодарность за любое чувство, которое не было вызвано внешним воздействием.

Инородец прижал один из когтей к груди, аналог того, что сделала Три Саргасс. Потом показал себе за спину, хотя там не было совершенно ничего, на что можно показывать – ни тента, ни эскорта солдат. Потом он стал производить звуки. Почти осмысленные звуки, почти слова, по ощущениям Махит. Неистовые, отягощенные множеством согласных, восходящие по высоте звучания слоги, ни один из которых она не смогла бы сымитировать. Даже если бы попыталась их пропеть.