— И ты ей позволил!
— Я не мог, да и не хотел останавливать. Забавно, ты ревнуешь к себе в образе Лайзы, но пылко защищаешь иное проявление своей бесконечной многоликости. Она прожила впустую долгую жизнь и все ждала случая сделать доброе дело. Ей это удалось.
Меллия почти вцепилась ногтями мне в лицо. Я перехватил ее руки и кивнул в сторону толпы, спускающейся с холма.
— Публика негодует, — сказал я. — Требует вернуть деньги или продолжить спектакль. Решай. Если хочешь, чтобы тебя вываляли раздетую догола в дегте и в перьях, то я принесу свои извинения и удалюсь.
— Ненавижу! Ты грубый, безжалостный циник! О, как я ошибалась в тебе!
— Оставим раздумья на потом. Ты остаешься или идешь?
Она оглянулась на холм и передернула плечами.
— Иду, — тихо сказала она, признавая поражение.
Я включил интерферирующий экран, сделавший нас невидимыми.
— Держись поближе, — предупредил я. — В каком направлении ближайший город?
Она указала. Мы быстро двинулись в путь, оставив за собой взвывшую от изумления, разочарованную толпу.
28
28
Поселок производил отвратительное впечатление своей нищетой и убогостью, напоминая захолустные городишки всех времен и народов.
— Ты забыла сказать, где мы находимся, — сказал я.
— Уэллс, близ Ландудио, 1723 год.
— Воля ваша, мэм. Каждый выбирает, что ему по душе.
Я разыскал таверну по грубо намалеванной вывеске с изображением беременной женщины в слезах и надписью: «Покаяние невесты».
— Да, как раз под настроение, — заметил я и выключил И-экран. Мы уже входили под навес, когда начал моросить дождь. Зал оказался темной комнатушкой, освещенной лишь горевшими в очаге углями, да фонарем, свисавшим с конца толстой балки. Каменный пол отдавал сыростью.
Других посетителей не было. Под пристальным взглядом крепкого коренастого старика мы уселись за длинный дубовый стол у единственного оконца, под стропилами. Шаркая ногами, старик поспешил к нам, лицо его не выражало одобрения. Он пробормотал что-то.