Я закрыла глаза. Смотреть на тёмный мир вокруг неожиданно стало больно. А дышать — ещё больнее.

— Соболезную, — еле выдавила из себя банальное. Это было совершенно не то слово, абсолютно не то. Какое-то пустое и безликое, формальное, не способное передать ни на секунду того, что я чувствовала в этот миг. — Что вы… как… теперь?

Он молчал несколько мгновений, тяжело и гнетуще, словно не понимал, о чём я спрашиваю.

— Мы вернёмся через несколько дней.

От этого «мы» меня всю покорёжило, как ржавый металл. Он ведь поехал с ней туда один, мама осталась здесь, с сыном. И это «мы»… На самом деле никакого «мы» уже не было, но я знала, что он так и будет это говорить.

— О дате… я сообщу позже.

«Похорон» сказать не смог.

— Держитесь, — прошептала я вновь банальное и пустое, он попрощался, и я положила трубку. А потом вспомнила.

Федя… надо было спросить, сообщили ли ему. Хотя вряд ли, с чего вдруг? Если только Наташина мама позвонит Оле, а уже она…

Господи! Пожалуйста! Пусть это будет сон! Чёртов грёбаный сон, и больше ничего! Пожалуйста!!!

Предрассветная темнота смотрела мне в глаза с постылым равнодушием и молчала. Как и тогда, в тот вечер, когда я узнала про Антона. Я корчилась от душевной боли — а всё вокруг молчало… только тикали, как часы, какие-то приборы.

Время всё равно продолжает идти, безразличное и неумолимое к происходящим событиям. И у меня, разрезая тишину и темноту этого горького утра, негромко зазвонил будильник…

Вот так и получилось, что со Львом мы не поговорили — не до этого было всем, и мне в первую очередь. Вообще не до обсуждений признаний в любви, своих или чужих, отношений и будущего. Если бы Лев завёл об этом разговор, я бы, наверное, послала его в грубой форме, но он молчал — потому что Наташин папа утром позвонил и ему тоже.

Я нервничала, но знала — показывать этого нельзя. И Федя, и Оля будут искать у меня поддержки, а о какой поддержке может идти речь, если я чувствовала себя разбитой, раздавленной этой новостью? Оказывается, в глубине души я предпочитала верить, что всё обойдётся и случится чудо, иначе не ощущала бы себя сейчас настолько паршиво. А может, это свойственно всем без исключения? Надеяться и верить, даже если знаешь — напрасно.

Фред и Джордж, шагая в школу, беззаботно болтали — я ничего не рассказала им, решив не огорчать раньше времени — а мы со Львом молчали. Только он взял меня под руку, и я не отстранилась, не стала возражать. По правде говоря, мне даже легче стало, когда я почувствовала под своей ладонью его крепкий и надёжный локоть.

Я вспоминала, как увидела Наташу впервые — маленькую и тоненькую пятиклассницу с двумя косичками, на концах которых были завязаны красные атласные бантики. Она уже тогда была на диво умненькой, серьёзной девочкой, любила математику и вообще все точные науки, прекрасно играла в шахматы. И совсем недавно, ещё в мае этого года, когда мы ездили на экскурсию в соседний город, Наташа сидела недалеко от меня, слушала какую-то музыку на телефоне и неслышно подпевала, пританцовывая и притоптывая ногами…