Раввин Мейер, невысокий и добродушный, носил непроницаемые черные очки, которые вкупе с его лысоватой седой головой производили чудноватое впечатление. Сюрприз: глаза за стеклами оказались закрыты. Когда он споткнулся о кресло в пентхаусе, я, грешным делом, подумал, что он слегка поддатый, но стоило ему заговорить с вечно сомкнутыми веками, как я понял, что этот пионер танатонавтики был слеп. Слеп!

– Это вам не мешает при танатонавтических исследованиях?

– Эктоплазме глаза не нужны.

Он улыбнулся, повернув голову в мою сторону. Достаточно было услышать мой голос, как он совершенно точно догадался, где я нахожусь.

Он взял меня за руку, и я понял, что по одному этому контакту он все обо мне узнал. Он определил мой характер по теплоте ладони, влажности кожи, линиям руки, форме пальцев.

– Вы не пользуетесь палочкой, – заметил я.

– Ни к чему. Может быть, я слепой, но уж никак не хромой.

Его ученики засмеялись. По всему было видно, что они обожали своего учителя и его шутки. Меня же такой юмор несколько озадачил. Люди, страдающие слепотой, считаются угрюмыми и озабоченными, а вовсе не весельчаками и шутниками. Плюс к тому здесь мы имеем место с религиозным деятелем и ученым-эрудитом, что по определению означает: сверхсерьезный человек.

Рауль недоверчиво помахал руками в нескольких сантиметрах от его носа. Мейер выразил бесстрастный протест:

– Прекратите вертеть пальцами. Вы создаете сквозняк. Хотите, чтобы я простудился?

– Вы правда ничего не видите?

– Да, не вижу, но я не жалуюсь. Я мог бы и глухим быть. Вот это уже действительно грустно.

Его ученики были на седьмом небе. Он добавил, на этот раз более серьезно:

– Знаете, в звуках интересной информации содержится больше, чем в изображениях. Перед тем как стать слепым и раввином, я работал хореографом и с давних пор люблю играть на фортепиано. Как раз фуга Баха и дала мне эту идею сплести эктоплазменные пуповины.

Раввин безо всякой помощи подошел к роялю, подтянул табурет и сел. Квазиматематическая музыка, резонировавшая под стеклянной крышей пентхауса, зачаровывала зеленые насаждения нашего тропического интерьера.

– Послушайте вот этот пассаж. Слышите два голоса?

Я закрыл глаза, чтобы лучше понять, о чем он говорит. Действительно, сконцентрировавшись, я различил два голоса, наложенных один на другой. Мейер прокомментировал:

– Бах был гением сплетения. Смешивая два голоса, он создавал иллюзию присутствия третьего голоса, несуществующего, который, пожалуй, более богат, чем два исходных голоса, взятые по отдельности. Эта техника подходит ко всему – к музыке, литературе, живописи и кто знает, к чему еще. Так что держите глаза закрытыми.