– Если они упрутся в факты, – рискнул высказать догадку Дональд, – то скорее всего спустят на тормозах первую часть программы и основной упор сделают на вторую. Запустят интенсивный, бьющий на немедленный эффект проект по созданию модифицированных и улучшенных людей!

– А этого ни в коем случае нельзя делать! – воскликнул Сугайгунтунг, каждое слово подчеркивая ударом кулака о ладонь. – Из пяти моих обезьян четыре покончили с собой. Мы обращались с ними крайне бережно. Но сколько бы мер предосторожности мы ни принимали, любая из них могла бы убить человека. Можно посадить сверхобезьяну в вольер и тщательно ее охранять. Но кто из нас, людей, сможет контролировать сверхчеловека? Его нельзя будет отвратить от убийства, если он пожелает убивать!

И почти неслышно добавил:

– Уж кто-кто, а вы-то должны это понимать. Всего несколько часов прошло с тех пор, как вы сами убили.

Не следовало ему этого говорить. Дональду было рукой подать до его старого «я», того, которое привыкло бесстрастно впитывать информацию, упорядочивать ее, как кусочки головоломки, пока не выстроятся новые модели. Его даже почти не беспокоил тот факт, что он не записывает, как сделал бы настоящий репортер, слова ученого на диктофон, он полагался на свою давнюю выучку просеивать и усваивать ключевые моменты. Но когда ему напомнили о том, что он совершил, у него не осталось иного выхода: чтобы смириться со случившимся и не потерять рассудок, он мог только заново осознать себя Дональдом Хоганом Модели II, опустошенным убийцей, для которого чужая смерть будничная рутина. А этот Дональд Хоган понимал, что должен максимально использовать уникальное признание запутавшегося Сугайгунтунга. И одновременно он испытывал жалость к гениальному ученому, которого любовь к своей стране привела к сообщничеству во лжи, вынудила благословить пропагандистскую выходку и толкнула на преступление против наиболее чтимых своих идеалов. Попытка примирить эти две половины оказалась непосильной, и одна половина канула в подсознание, точно атомы в перегруженной молекуле, которые только и ждут случая выпустить хранящуюся в них энергию в точке критической массы.

– И что вы думаете о своем правительстве теперь, профессор? – поинтересовался он. Каждое слово в его вопросе кололо как шип.

– Я страшусь за мою страну, если оно останется у власти, – прошептал Сугайгунтунг.

– Чего вы бы хотели? Чего вы хотели больше всего?

– Чего бы я хотел? – Сугайгунтунг моргнул. – Мне бы хотелось… Мне бы хотелось избавиться от этого давления. Я становлюсь консервативен, мне пятьдесят четыре года, но у меня еще есть идеи, которые я не испробовал, я еще не стар, я могу учить молодых тому, что знаю сам и чего не могу записать на бумаге… Мне бы хотелось быть тем, кем меня научили быть, ученым, а не марионеткой политиков!