Первым я убила мальчика. Девочка слишком уж напоминала мне дочь. Когда кинжал взмыл вверх, чтобы все же пронзить ее сердце, мою руку перехватил муж. В его глазах плескался ужас из-за содеянного мной. Плача, он говорил, что Бог накажет меня за попытку обмана, что заплатить придется жизнью. Мне было наплевать. Я убежала от него, схватила детей и увела в пещеры. Может, хоть там его мстительный жестокий Бог нас не найдет.

Всю ночь бушевала страшная гроза, не припомню такой. Мы плакали от страха, обнимая друг друга. К утру непогода стихла, меня сморил сон. Когда я проснулась, муж стоял надо мной, держа Лилиану за руку. Она дождалась, когда я усну, и привела его. Девчонка всегда любила отца сильнее, а меня и не замечала. Ведь она – дочь Ангела, а я – лишь простая смертная, утроба, что выносила ее, мой срок короток, а у них с отцом и братом впереди вечность.

– Со мной делай, что хочешь. – Я поднялась на ноги. – Но пощади детей, умоляю! – муж обнял меня. Крепко, как никогда раньше. И, прежде чем я поняла, что мужчина хочет сделать, он воткнул в мое сердце кинжал.

Но на этом мои мучения не закончились. Наоборот, только начались. Оказалось, муж переплавил тот клинок, которым должен был убить наших детей, добавил в него свое сердце и кость от ребра. Пронзив им мое сердце, он сделал меня исчадием ада – бессмертной убийцей. Теперь, чтобы жить, мне нужно было отнимать души у людей.

Сначала я решила, что никогда не буду этого делать. На тот момент для меня самым важным было то, что Лилиана и Якоб живы. Убитого мной мальчика Бог вернул к жизни, даровав его роду право убивать санклитов. Девочка же получила право вести хроники.

Санклитами отныне называли моих детей. Господь внял мольбам Ангела Смерти, согласился пощадить их, но проклял  – чтобы жить, они должны были отнимать жизнь у людей. Как и все их потомки. Эта участь страшнее смерти – я поняла это, когда меня обуял Голод. Моя жизнь кончилась, когда кинжал вошел в сердце. Теперь нужна была чужая. Сопротивляться мне удалось недолго – когда боль стала непереносимой, я, дрожащая от мучений, впервые взяла жизнь у человека, которого привел муж.

После этого я спала несколько дней. И лучше бы не просыпалась. Боль от того, что я сделала, была ничуть не меньше, чем от Голода. Жертва стояла рядом со мной, глядя с молчаливым укором. Следом за ним змеилась длинная череда потомков, которые никогда уже не увидят этот свет – из-за меня. Всех их видела только я. Но что это меняло? Ни детям, ни мужу не было до этого дела. Их жизнь продолжалась. Моя же остановилась.