— Цыц!

Купец замолчал.

— Встать. Ещё раз упадёшь, я тебя тоже с крыльца выкину.

— Не буду, ваше благородие. Христом богом молю — продайте лошадку, ей-ей не ради пустой прихоти.

— Ты что, глухой? Все лошади проданы.

Козявкин с лёгкой ехидцей улыбнулся.

— Как же, Константин Платонович, эти-то проданы, да другие будут. Вы же их не с Луны взяли, не на торге купили, а сделали. Чай, ещё в мастерских своих откуёте.

Я шагнул к нему, снова схватил за ухо и потянул вверх, так что купец аж привстал на цыпочки.

— Ты, подлец, откуда про мастерскую знаешь, а? Шпионил?!

— Ей-ей, ни разу, ваше благородие! Пустите уху, больно!

— Откуда узнал? Ну, говори!

— Слуге Голицыных пятачок сунул, он и сказал. Пустите, отец родной! Оторвёте же!

Я выпустил ухо. Козявкин тут же низко поклонился.

— Спасибо, Константин Платонович. Я человек честный, мне шпионить надобности нет. А ежели мне сказал кто, так я дальше не несу, слухи не нашёптываю. Продайте лошадку!

— Княжне.

— Княжне, ваше благородие. Вы Голицыну их по двенадцать тысяч продали, так мы столько же дадим, не сумлевайтесь.

— Про цену тоже слуга сказал?

— Так точно, ваше благородие. Князь своему приказчику указал — мол, купил по двенадцать, дорого, но для подарка не жалко. Ажно в Петербург коней отправят.

— Кому?

— Не знаю, ваше благородие, не слышал тот слуга.