В олигархи вступать, это не значки с терафимами на лацкан вешать и клятвы беспонтовые[217] давать.

— Пора, Рома, — со сдержанной грустью, но при этом весомо и торжественно изрек мистагог. — На путь вставать горя.

— Я думал, вы друг, Платон Азарович, — профессионально надавил на жалость недососок. — Отец родной, ата, понимаешь, а вы меня в мешок… пыльный. — И Ромка, оборвав мысль, громко засопел.

— Ее воля, мин хер! — переадресовал ответственность церемониарх.

— Говорил же, аллергия у меня, — сказал Деримович и громко чихнул.

Териархи дружно заржали. Вероятно, чихающие мешки были им в новинку.

— Потерпи. Недолго осталось, — успокоил его Платон, задним числом отмечая двусмысленность фразы.

Однако печальный намек не произвел на плененного недососка должного воздействия.

— Сука вы, дядь Борь, — сделал неожиданное признание ученик.

— Отказ на тебя пришел… Извини.

Он собрал со стола листки и, протиснувшись сквозь громадные фигуры к тумбочке у кровати, аккуратно сложил их обратно в ящик.

— Выносите, — сухо, как прозектор помощникам, бросил он териархам. И это «выносите», сказанное так, словно в мешке лежала обычная картошка или отходы мясной лавки, но никак не живой неофит, сказанное бесповоротно и бесстрастно, это повеление Платона было куда страшнее тайных намеков и явных угроз.

— Лады, — подтвердили приказ териархи и, взяв мешок за углы, просто поволокли его по полу.

Только бы об угол не расшибли, перед тем как бросить, переживал Платон.

— Аккуратней там, без самодеятельности чтоб, — решил он предупредить слишком разухабистых, на его взгляд, исполнителей, одновременно давая неуставную надежду полюбившемуся недососку.

Аккуратней — это хорошо. Будущий труп не берегут.

Слово аккуратность младшим зверсоставом в лице Валяя и Кончая понималась совсем не так, как хотелось бы Деримовичу. Нет, его специально не пинали, но и не церемонились, — его просто и грубо тащили куда-то по песку. В песке, между прочим, попадались камни и сучья деревьев, и Ромке оставалось только молиться, чтобы на их пути не попалась стоянка «человека отдыхающего», как правило, усыпанная битой посудой и смертельно опасными для афедронов бутылочными розочками.

Нет, Богг миловал. Попалось несколько крупных камней, больно прокатившихся по спине, уколол расщепленный сук, а потом под ним вспучилось и вовсе что-то живое, успев нанести сотни легких уколов прямо в нежные булки. Наверное, еж. Ромка даже ухмыльнулся. Хоть и не поздоровилось ему от ходячей колючки, все же застигнутое врасплох иглокожее оставило по себе светлую память. Вдруг это последнее живое существо, встреченное им на смертном пути.