Стоило ему мысленно произнести слово «гроб», как ожидавшее его плавсредство, громко щелкнув замком, раскрылось, бесстыдно обнажая перед ним свое красное бархатное чрево.

Деримович инстинктивно отшатнулся. Его почему-то обуял сильнейший и совершенно безотчетный страх. Он сделал шаг назад, потом еще один. Сколько он ни твердил себе «позор» и «назад ни шагу», ноги не слушались его. Они несли его обратно к лестнице.

Еще мгновение — и для многообещающего кандидата в сосунки, обладателя двенадцатого дана по шкале Сосальского[240], без пяти минут Амор Хана, — вхождение в Храам Дающей могло закончиться в «казане Мамая». И не успевший вылупиться из ооцит-недососка олигарх стал бы не обаятельным братом Амором, а слюнявым олигофреном Ромкой Нахом.

Да, неофит, прошедший стену проклятий, не дрогнувший перед вляпавшимся Озаром, испугался лодки с красным нутром.

Но мир не без добрых людей. Даже если они каменные.

Деримович уже развернулся спиной к воде, чтобы окончательно дать деру, как перед ним, ломая плиты, приземлилась связка из четырех огромных гранат.

«В гроб загоняете? Черта с два!» — огрызнулся Ромка, решив укрыться от осколков в воде.

Но стоило ему вновь оказаться лицом к лицу с зеркалом вод, как новый выбор между уничтожающим и смертоносным предстал перед ним.

Может показаться странным, но первое, что увидел Ромка, повернувшись к пруду, это пустую поднятую руку в отражении Зовущей. В ней не было ни опущенного в воду меча, ни сползающего змея. Сжимающий воздух кулак на фоне грозной позы Воительницы выглядел по меньшей мере нелепо, если не жалко. А вот то, что появилось перед ним в следующий миг, смотрелось куда ужаснее.

Прямо за стругом-гробом из воды стал подниматься… покрытый ромбовидным узором, толстенный, не меньше метра в поперечнике, столб. Но то был не столб. Если бы перед Деримовичем возникла просто колоссальная колонна, он бы, не думая, прыгнул в воду. Но сейчас он не прыгнул, потому что… колонна была живой. Выглянув из воды, колонна зашипела и раскрыла капюшон, обдавший Ромку целым потоком воды. Да, это была та самая кобра, что украшала плечи Зовущей. И у нее во лбу, испуская какой-то когерентный, как у лазера, свет, горел большой красный камень.

Свет был настолько яркий, что Ромка на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза вновь, то увидел сверкающий темным металлом раздвоенный язык, вылетевший из раскрытой пасти. «Конец, наверное, будет быстрым», — успел подумать Деримович, отмечая про себя странное выражение глаз у безжалостной убийцы.

Против ожидания, они смотрели на него так, как вглядывается в своего сосунка кормящая мать, — с воинственной заботой, материнской лаской и жертвенной добротой. Просвистев над ним крылатой ракетой, язык стремительно изогнулся и вилкой раздвоенного конца поднял его в воздух, чтобы через мгновение поставить перед раскрытым гробом.