Пережив только что малую кончину, Платон не без содрогания опустил голову в воду и увидел едва заметную цепь бледных огней.

Все, приплыли… Вот он, шлюз.

Словно бы готовясь к встрече с собственной смертью, он почему-то вспомнил говорящую голову Стеньки Разина, преподанный недососку урок о различии бессмертия и несмерти, затем, едва не лопаясь от натуги, набрал в легкие воздуха — и нырнул…

Обыденный мир остался за порогом волжских вод, под конец напомнив о себе сильным давлением на уши. Но настоящий порог Храама еще ниже, под защитным козырьком, до которого нужно опускаться вглубь на четыре или пять метров. Глубина вроде небольшая, но его перепонки натянуты так, что вот-вот провалятся в мозг. Он замечает край навеса, осталось немного, и Платон, испытывая невыносимую боль, делает еще один рывок вниз. Теперь вперед, под плитой к светящейся зеленой полоске. Есть! Вот она, прямо над головой, перекатывается в шлюзе, словно разлитая ртуть. Наконец-то можно вверх, к спасению, к бледному свету, заливающему подземную набережную…

Под конец, потеряв осторожность, он сильно ударился ногой о ступеньку, как будто внес искупительный взнос за свое вторжение в темное царство Нижней, подземной Волги.

Первое, что он почувствовал, когда сделал свой первый вдох в отделенной от остального мира реальности, была особенная атмосфера волжских недр. Запахами, плотностью и оптическими свойствами воздух Храама значительно отличался от земного. Он был пропитан сладковатыми ароматами, и в нем при каждом движении возникали мельчайшие искры света, окутывающие тело светящейся аурой. Да, именно так и должна была выглядеть подлинная атмосфера, давно утраченная по ту сторону земной поверхности. Истинная «сфера атмы», мировой души[241].

Прими же в нети свои атманов атамана[242]!

Нема!

* * *

Очнулся он в темноте, не красной и даже не черной, а какой-то полной, глобальной. Такой же абсолютной показалась и окружавшая его тишина.

Он понял, что лежит с открытыми глазами, руки на груди, ноги вытянуты. Он попробовал пошевелиться. Кажется, жив. Только в очень тесном мире протекала эта жизнь. Ноги упирались во что-то плотное, но приятное. А стоило ему оторвать от груди руку, как она коснулась внутренней обивки его челна. «Да какой это, нах, челн! — размышлял Ромка Нах. — Обыкновенный гроб. Только глухой очень. Пора выбираться», — решил он и с силой ткнул двумя кулаками в крышку. Эффект был примерно таким, как если бы он попытался расширить обитую бархатом скальную нишу. Деримович подтянул ноги, чтобы упереться в крышку коленями. Потом он попытался повернуться на бок. Безуспешно.