Сделанное ему предложение было понятно без лишних слов.

Здесь даже лох саратовский не ошибется.

Из трех смертей, от осколков гранаты, в чреве змеи, или заживо в гробу, ему предложено выбрать одну-единственную.

Деримович даже не знал, кто за него сделал этот выбор. Он только претворял его в жизнь. И, наверное, очень быстро, потому что происходящее он видел словно в кино про падение капли.

Под пристальным взглядом змеи, освещаемый странным когерентным светом, Ромка нырнул в гроб и тут же растянулся в нем, не забывая отметить его массивность и вязкую внутреннюю обивку. Теперь, пока не разорвалась граната, нужно было закрыть крышку. Все верно, но крышка не поддавалась. Он рванул раз, другой… Без последствий.

Спокойно, как будто дело происходило не с ним, стоящий на входе кандидат, осознал, что наступила последняя секунда его жизни. Сейчас последует взрыв, и все.

Прощайте, титьки-матитьки. Кажется, он уже произносил эту фразу чуть раньше. И ничего… Пронесло. «А этот гад, он спрятался?» — ни с того ни с сего озаботился Ромка судьбой змея. И тут же вместо ответа в его новое и последнее жилище вполз один из кончиков раздвоенного языка исполинской кобры. Не кончик, разумеется, скорее конец, напоминающий Бееву ширу, и так же, как она, мерзко потянувшийся к его груди, вытягиваясь и утончаясь.

Он вошел в него совершенно без боли. Только опять, перед тем как глухо бухнуло, все обозреваемое им пространство заволокла красная мгла.

И последнее, что увидел Роман в растворяющей пустоте, это объятия двух черных струящихся лент.

* * *

Можно ли было ожидать, что пролегшая между Мамаевым курганом и местным Критом темная лента реки для кого-то окажется траурной? «И одного ли Сусло-Непийпиво понесли к седому Каспию холодные волжские воды?» — размышлял Платон, стараясь мысленно сохранять тепло в застывающих членах. А сколько тревожных и судорожных вздохов впитали в себя речные глубины? Сколько барахтающихся утопленников передали воде свой животный страх? Не этот ли растворенный в толще реки ужас сводит судорогой ноги, не от него ли перехватывает дыхание, деревенеет шея?

Платон обернулся — никого. Ни слева, ни справа, ни спереди, ни сзади. И кругом тьма. Но куда подевались огни кургана, мерцающие бакены и догорающие факелы коридора отпущения? И куда ему теперь плыть, в какую сторону? Черт, да не провалился ли он в инфернальные воды Волги Нижней, становясь очередным пугалом несмертным? «Бр-рр!» — зафыркал мистагог Онилин, поднимая вокруг себя тучи брызг и пытаясь сбросить наваждение. — Бр-рр!

Удалось… Хотя он так и не понял, что случилось. Как зависший компьютер останавливает бег внутренних часов, так и он выпал на неопределенное время из реальности, а теперь вернулся — продрогшим телом в реальную Волгу — в то самое время, как на противоположном ее берегу наконец-то зажегся свет. Да, теперь можно было разглядеть понтон, на котором стояли встречающие пловцов местные девушки вперемешку с заискивающей администрацией, там же находился пьедестал для победителей, лежали венки и прочий наградной хлам, за обладание которым и рисковали своей жизнью представители не допущенных к сосцам начал. Для сосунков же заплыв по Внешней Волге был всего лишь разминкой к главной драме их жизни — вероятному избранничеству Дающей. И ни одному из действительных олеархов не суждено было добраться до спасительного понтона. За полсотни метров от него все они были обязаны кануть… Нет, не в мифическую Лету, а в холодную, непроглядно-темную Волгу, чтобы в нескольких метрах от поверхности отыскать едва подсвеченный козырек, под которым скрывался тайный лаз в подземную галерею.