— Там приложиться не дадут. А через завесу насосешь не много, — проявил странную осведомленность о судебно-сосальных делах анарх Пердурабо.

— Мне бы с тезкой поговорить немного, — не сдавался Платон, — ты в греческом как?

— Как! Прекрасно. Восхитительно. Я даже гимны сочинял на нем. Слышал?

— Нет, — признался Онилин.

Пердурабо, встав в типично ленинскую позу с задранным вверх подбородком, продекламировал:

— Красиво, правда?

— Слов не очень много, — осторожно сказал Платон, опасаясь капризов пресловутого Зверя, — а кому гимн посвящен?

— Много слов ему надо! — Немного обиженный, Пердурабо решил взять бразды восхваления в свои руки. — Пану не слова нужны, а ликование!

— Пану? Козлоногому? — Платон почесал в затылке. — Так что, переведешь?

— Нет, брат. Во время церемоний не могу — допуска нет.

— Жаль. — Платон почесал затылок, припоминая сказанную тезкой фразу. — Ну, хотя бы вот это переведи, сейчас… Plato non Pluto.

— Платон не Плутон, чего тут неясного, — произнес анарх скороговоркой. — Ты поспешай, правда. Суд вот-вот начнется.

— И это все: типа вода не камень, курица не птица, balls not bells[261]? «Уркаина не Россия» — повторял Платон, не в силах справиться с раздражением. Ведь получилось, что именно сейчас, в это единственное и уникальное для установления магической связи время его прототип не только не может говорить с ним напрямую, но еще и то единственное, что он поведал ему, — на поверку вышло чушью.

— Иди, поторапливайся… — начал было Большой Зверь, но прервал свое наставление короткой паузой. — Хотя… может, тезка твой под Плутоном не имя имел в виду, а прилагательное… богатый. Тогда все меняет смысл, и Платон теперь просто… не богат. Не богат Платон, а беден, беден, Ио Пан, Ио, Ио! — И с этим восклицанием, размахивая руками, точно бегущий за курицей петух, скрылся в глубине галереи.

— Черт! — воскликнул Онилин, удрученный и несколько напуганный похожей на пророчество фразой. — Черт! — повторил он и зашагал по залу, уже не оглядываясь по сторонам.

* * *

Неизвестно, что чувствовали несомые Коньками-Горбунками, Симургами и коврами-самолетами герои, только перегрузки во время вознесения Деримовича мечом-самолетом на стометровую высоту были такими, что его чуть не вырвало. Но на этом полеты верхом на острие для Ромки не закончились. Зовущая сделала очередной финт, и теперь клинок великанши расположился горизонтально.

«Иди», — утробно позвала она и огромными глазами с дырками вместо зрачков указала место — куда.

К груди. На целую половину тридцатиметрового лезвия.

Деримович посмотрел вниз. Вид не обнадеживал. Не только высотой, но и дымящимся разрезом в курганной земле.