И здесь произошло второе чудо: то, что казалось невозможным, свершилось. Потому что изменилась не только грудь Дающей, но и ее сосунок претерпел значительные метаморфозы, которые остались для него незамеченными. Он не мог видеть ни того, как глубоко вниз ушла его нижняя челюсть, ни как вытянулась до предела кожа, ни как раздвинулись скулы, освобождая путь сосалу и одновременно превращая его лицо в клоунскую маску.

И казавшийся твердым сосок не устоял перед атакой любви. Он стал подобен наполненному водой шарику. Стоило взять его в претерпевший мутацию рот, как тот вначале покорно уменьшился, а внутри снова расширился, как бы заполняя собой сосунка изнутри. Ромка теперь буквально висел на соске Родины-матери. И ей это, кажется, нравилось.

Не просто нравилось — идущие из самых архаичных глубин действия недососка привели Ее в настоящий экстаз.

Принят! Принят! — возвещалось всем в стоне Ее. И не боли и страдания — высочайшего наслаждения стон Дающей разнесся над Волгой да самой Астрахани, — пугая обывателей, поднимая с болот птиц, выгоняя из нор лис, поднимая из логов волков.

Сжималась и разжималась ее занесенная назад левая рука, и волны сладострастия бежали по ее мощным бедрам. Скоро вся она забылась настолько, что выронила из руки свой клинок. И падая, вонзился он в центре горящей пентаграммы. И все еще алчущие расправы тени убрались под землю.

Удар меча был настолько силен, что привел Ромку в себя. Он шевельнул ногой и понял, что нет под ним никакой опоры. Как какого-нибудь воздушного гимнаста, что демонстрирует крепость своих зубов под куполом цирка, Ромку держало на груди собственное сосало. Крепко держало. Во всяком случае, он никуда не падал и даже не чувствовал напряжения.

Пока горит в сосунке жар любовный, жар сыновний, не отпадет он от груди Дающей. Но стоит прекратиться в нем току любви, угаснуть преданности и страху войти в его мысли, как ослабнет поцелуй, и законы любви уступят место законам тяготения, и увлекут они к земле насытившегося.

Вот он и отпал, принятый, но не оставшийся, испивший, но не возлюбивший. И стремительно рухнул вниз, успевая подумать о том, что опьяневшая от его эликсира Мать-Дева кургана не сможет спасти своего сосунка, если вообще вспомнит о нем.

В предчувствии неминуемого конца он зажмурил глаза и потому не смог увидеть третьего чуда кургана: поднявшегося из инфернальных глубин молока Девы, капля которого оторвалась от соска Дающей и полетела вслед за ним.

Очень высоко падать… ах, если бы на землю! На пальцы бетонные и камни гранитные. Да-да, именно к большому пальцу левой ноги Родины-великанши, совершив на манер экстрим-ныряльщика в воду непроизвольное сальто назад, и летел Роман Деримович. Раскинув руки, грудью вперед, со всей очевидностью совершая свой финальный полет.