Но его до сих пор кто-то стискивал в объятиях, и он готов был поклясться, что делалось это не безрукими змеями.

А руками. И еще какими!

Наконец-то он их увидел: сильные, но при этом изящные, увитые золотистыми змейками плечи, высокую, ничем, кроме многоярусного ожерелья, не прикрытую грудь, непостижимо огромный глаз и странную корону на голове. Да, эта подземная апсара[269], державшая его за плечи, несла на голове странный, похожий на судейское кресло объект, удерживаемый вплетенными в ее золотые волосы синими ленточками. Но она была не одна. Слева его обнимала другая представительница подземных утешительниц. Шоколадно-темная, черноволосая и кареокая, она могла показаться зеркальным отражением златовласой его охранительницы, если бы не цвет ее кожи и волос. Хотя да, и корона на ее голове была другой: полукруглая чаша на прямоугольном основании. Но что за новость! Они не смотрели на него, совсем, ноль внимания! Как будто он не стоящий у входа кандидат в сосунки, а хер с горы.

Ха! да ведь он действительно хер, свалившийся с горы и… Роман вывернул голову еще дальше и увидел, как из-за спины шоколадной его пассии вслед за унизанной кольцами рукой вылетело настоящее крыло цвета летнего неба, и похожее, качнув тяжелой грудью, выпустила стоявшая справа блондинка. Он снова перевел взгляд налево. Пектораль, гирлянда ожерелий и бус и такая же устремленная вперед, разве что темная, обнаженная грудь. А за ней… ничего не видно за ней. И лишь внизу — извивающиеся тела тучных змей. Получается, божественные девы в плену у гадов и не могут освободиться. Только почему они так величаво-спокойны и безразлично-монументальны?

Что, вообще, происходит? Только что его любезно приглашали в Храам, а теперь он тесном подземелье без окон и дверей в объятиях двух плененных змиями дев.

Ответа не было. Вместо него тот же голос, который спрашивал его о готовности принять пятую сущность, отдал ему странный приказ.

— Снимите головной убор, кандидат.

Стоило прозвучать этим словам, как прекрасные пленницы отпустили его руки. Он поднял их вверх и ощупал голову. Ощущения от прикосновения были странными, немного чужими, но он готов был дать эту самую, будь она, разумеется, на месте, голову на отсечение, что никакого головного убора на ней не было, даже в том случае, если не только голова, но и руки, ноги и все прочее тело Романа Деримовича существовало теперь только как болезненная и никчемная иллюзия.

— У меня его нет, — ответил Ромка.

— Мессир, — поправил его голос.

— У меня его нет, мессир, — послушно повторил Деримович.